– Из «Лефортово»? – изумился мой собеседник. – Террорист? Маньяк? За что попал?
– За аферы. – Я полез в карман и достал сигарету. Изможденный сделал предупреждающий жест.
– Просьба, – объявил он. – Перед образами – не кури. Хорошо?
Я торопливо кивнул.
За матерчатыми стенами ровно, как пчелиный рой, гудели звуки сотни голосов.
– Значит, аферы твои – серьезные, раз тебя – в «Лефортово»… Давно сидишь?
– Восемь месяцев.
– Не срок.
– Третий раз за день слышу эти слова, – признался я. – Восемь месяцев – это что, так мало?
– Как сказать… Я, например, сижу четыре года.
Теперь уже изумился я.
– Четыре года – в следственной тюрьме?!! Ты – осужден, да?
– Нет. Я – за судом.
Изможденный был молод, но его манера беседы, а также мимика показались мне чрезвычайно зрелыми, достойными скорее сорокалетнего мужчины.
– А что значит – «за судом»? – спросил я.
– Это значит, что меня судят.
– Четыре года – судят?
– Именно.
– А разве так бывает?
– И не такое бывает, – невесело высказался мой собеседник. – Я Станислав. Стас. Можно – Слава. Погремуха – Слава Кпсс. Будем знакомы.
Изможденный Слава показал большим пальцем на свое предплечье, где имелась татуировка: две латинские буквы S в виде дважды изломанных, ударяющих вниз молний.
– Сделал по молодой глупости, – объяснил Слава Кпсс. – Три года назад. Теперь – жалею.
– Почему? – полюбопытствовал я.
– Рисовать на себе – грех, – строго провозгласил Слава. – Язычество.
– Значит, – я кивнул на иконы, – это все твое?
– Мое, – коротко ответил Слава.
– И что, – поинтересовался я вежливо, – Бог тебе помогает? Выполняет твои просьбы?
– Бог – это не Дед Мороз, – еще строже ответил Слава. – Его просить – бессмысленно. Он только одну просьбу реально может выполнить.
– Какую же?
– Если попросишь у него сил.
Из-за распяленных шерстяных тряпок, снаружи, донеслись возбужденные возгласы, и мой новый приятель, дружески опершись ладонью о мое колено, высунул голову за занавеску.
– Что там?
– Еще одного завели, – оповестили ближестоящие.
– Ага. Ну, пусть тоже подходит. Вот что творят! – посетовал Слава, снова удобно усаживаясь на узорчатом покрывале. – Сто тридцать семь человек на тридцати двух местах!
– Здесь всегда так? – с ужасом спросил я.
– Нет, конечно, – успокоил меня мой новый приятель. – Сейчас еще терпимо. В прошлое лето набили под сто пятьдесят. А в позапрошлое…
С внешней стороны занавески послышался громкий, грубый баритон:
– Где? Здесь? Или здесь? А?
Истончившаяся, во многих местах заштопанная ткань откинулась в сторону. Круглолицый плечистый человек моих лет с тяжким выдохом уселся рядом со мной и смахнул со лба пот.
– Час в радость, бродяги! – оглушительно провозгласил он. – Мир вашему дому! Кто смотрящий этой хаты?
– Только что вошел? – дружелюбно осведомился Слава Кпсс.
– Ага! Я – Дима Слон! А ты – смотрящий, да?
– Смотрящий? – осторожно переспросил Слава. – А что это такое – «смотрящий»?
– Слышь, – с вызовом проговорил Дима Слон. – Я вообще-то пацан при понятиях. Со мной не надо так шутить. В нормальной хате всегда есть смотрящий, и я хочу с ним поговорить…
Слава Кпсс выдержал паузу и позвал:
– Джонни!
Из-за занавески появилась ладная, чрезвычайно мускулистая фигура.
– Тут ищут смотрящего! – сообщил Слава.
Полные, яркие, хорошего славянского рисунка губы атлета раздвинулись в осторожной улыбке.
– А это что такое?
– Не знаю.
– И я не знаю.
Дима Слон подозрительно пошарил глазами.
– Пацаны, чего вы гоните? Давайте, в натуре, без этих шуток!
– В натуре… – задумчиво повторил Слава и быстрым глазом окинул одежду вновь зашедшего пацана при понятиях: грязные черные джинсы и расстегнутую до пупа рубаху со множеством металлических пуговиц и прочих застежек. Обилие золоченого металла на этом предмете гардероба безошибочно указало мне – очевидно, и Славе Кпсс тоже – как на дурной вкус его обладателя, так и на его низкий социальный статус. Под рубахой виднелась несвежая майка, насквозь сырая.
– Ты… это… – медленно начал Слава. – Друг! Ты бы пока подождал. Мне надо закончить разговор с человеком…
Он кивнул на меня.
– Ничего, – разрешил краснолицый новичок. – Я пока здесь посижу, с краешку. А то везде тесно, народу – тьма, ногу поставить – и то негде…
Наблюдающий за разговором атлет с угрозой засопел.
– Нет, – твердо возразил Слава. – Не надо здесь сидеть с краешку. Ты пока иди. Пообщайся там, в хате. Я, как закончу, тебя сразу позову.
– Да ладно, – простецки возразил Дима Слон. – Я мешать не буду. Или тут у вас какие-то тайны, секреты?
– Секретов нет, – Слава наморщил серую, тонкую кожу лба. – Какие могут быть в тюрьме секреты? Иди, иди. Прогуляйся, братан.
– Некуда, братан, – в тон ответил новичок. – Там толпа, все в язвах, страшно прикоснуться…
Впервые в жизни наблюдая проявление столь грандиозного хамства и нахрапистой бесцеремонности, я счел нужным помалкивать – как тогда, семь месяцев назад, в первые часы наедине с Фролом – своим самым первым сокамерником.
– Да, народу много, – осторожно произнес Слава. – А что сделаешь? Тюрьма! Пройдись по хате, подожди пять минут. Иди.
