Откуда появились три Ишака, не знаю, но у них было главное преимущество - высота. А значит широкие возможности для маневра и скорость. Мессершмитт потянул было вверх, но наткнувшись на пушечно-пулеметную очередь, как споткнулся, вздыбился еще круче, перевернулся через крыло и заштопорил, потеряв управление. Тут же от него отделилась черная точка и вдруг вспухла красно-оранжевым куполом парашюта.
Сейчас этому гаду все припомню! Вскочил и помчался к месту вероятного приземления, прихватив мосинку. Сейчас он мне за все ответит! И за мой страх, и за раненого красноармейца. До пилота мессера была сотня метров, когда он, погасив купол, отстегнул подвесную систему и, вскочив, вдруг начал стрелять. Дурак, ну разве с такого расстояния из пистолета попадешь? Увидев, как я навожу винтовку, отбросил свою пукалку и поднял руки. Стоит и довольно улыбается. Радуется, что живой остался. На рукавах летной кожаной куртки по три вороны - фельдфебель. Чтобы не лыбился, получил прикладом по спине. Сразу что-то возмущенно залаял на своем немецком. Пришлось повторить. Заткнулся, повинуясь движениям ствола мосинки, собрал шелковый купол и потащил к полуторке. Вальтер П38 я сам подобрал. Ладная штуковина - все-таки калибр девять миллиметров для пистолета лучше, чем семь шестьдесят две у тэтэшника.
Дотопали до грузовика. Мишка уже успел мотор завести. Побелевший красноармеец к дверце прислонился и забинтованную руку баюкает. В глазах боль и ненависть к фашисту:
- Надо было его не в плен брать, а на месте кокнуть.
- Еще не поздно, - хмыкнул сержант Пахомов, сдирая с немца куртку. Ремня с кобурой и шлемофона тоже лишил. Из карманов все вывернул, немецкие часы раненому отдал - хоть какая-то компенсация. А этот гад довольно смотрит на нашего водителя и подленько так улыбается. Возможно, сделал человека инвалидом и рад.
Тут уж я не выдержал, навел винтовку и, глядя в плещущиеся нарастающим ужасом водянистые голубые глаза - истинный ариец! - с двух метров пальнул.
- Он же пленный! - ужаснулся Мишка, глядя на схватившегося за руку и заоравшего немца.
- Нехрен было отстреливаться, - первым сообразил все равно злой водитель.
- Ну, разве что, - согласно кивнул сержант, посмотрев на орущую сволочь, перевел взгляд на красноармейца и обратно.
Кровь из-под пальцев зажимающего рану фашиста почему-то была такого же цвета, как у нашего красноармейца. Но вот тошноты у меня совершенно не вызвала. Но главное - подленько лыбиться этот немецкий летчик перестал.
Машину обратно в полк привел сержант Пахомов, переключая передачи со страшным скрежетом - никак его к перегазовкам не приучить. Сначала с рук на руки передали водителя военврачу Савушкину.
- Молодцы, - похвалил нас Матвей Палыч, осторожно размотав бинт и осмотрев запястье, - все правильно сделали. Пуля на вылет прошла. Сейчас заштопаю, и максимум через месяц будет как новенький, - посмотрел на кое-как перевязанного фашиста и скомандовал: - Этого пока к Юрь Михалычу ведите. Все равно раньше чем через полчаса не освобожусь.
Лейтенант ГБ Свиридов на следующий день, подшивая в папку результаты допроса немецкого летчика и наши рапорта, все-таки попенял:
- В другой раз так не подставляйся. А если кто-нибудь в особом отделе дивизии захочет проверить показания немецкого летчика?
Мишка потом уже успокоил:
- Не дрейфь Колька, дальше фронта не пошлют. Да и кто фашисту поверит?
Куртка со споротыми нарукавными знаками сержанту оказалась маловата, а мне в самый раз - только чуть-чуть в плечах свободная была. На вальтер он тоже претензии предъявлять не стал - не в Пахомова же немец из пистолета шмалял. А Елизарыч только хмыкнул, наблюдая за чисткой оружия:
- Знатный трофей, екось-мокось.
- Хватит с тебя, Витя, - майор Гольдштейн отобрал бутылку, хозяйственно заткнул ее пробкой и убрал в сейф. - Завтра даже при такой погоде могут приказать на разведку вылететь. А послать нам кроме тебя некого. В таких сложных метеоусловиях у нас только командир полка летать может.
- А как же лучший курсант из нашего выпуска девятой школы военных летчиков? - немедленно парировал Коноваленко. Пьяным он совершенно не выглядел. Скорее очень злым. - У тебя, Борька, с ориентированием на местности всегда отлично было.
Начальник штаба хмуро посмотрел на командира и вдруг признался:
- Нет больше военного пилота Гольдштейна. Сгорел вместе со своей "Чайкой"[19] под Халхин-Голом. Вот как поджег меня японский И-97, так и не стало. На парашюте в монгольскую степь опустился уже только грамотный штабной командир, но никак не боевой летчик.
- Так вот почему ты тогда на предложение Васи Воскобойникова со всей душой... - догадался Виктор. - Чуть ли не жилы рвал, образцово-показательно работу в штабе поставил, лишь бы в бой не лететь, - потемнел лицом: - Струсил?!
Они сидели, оба насупленные, и молчали. Дюжий под метр девяносто очень злой майор Коноваленко и среднего роста плотный Борис, с прыгающим виноватым взглядом. Вскинулся, посмотрел прямо:
