Мы остановились. Я слегка обнял Шурочку сзади за плечи, она прислонилась ко мне, и мы всё так же молча смотрели на цепочку рассыпанных впереди огоньков. Мы стояли так долго, потом я тихонько сказал "Пойдём?", она выпрямилась, и мы зашагали по бульвару обратно.
И не знаю почему, но эта проведенная вместе пауза на краю чёрной пустоты словно сняла с Шурочки оковы замкнутости, она стала более многословной, и говорить стала по-другому, и словно даже спешила высказаться, будто для этого было отмерено время, которое ограничено и случается нечасто. И тут было всё – и трудная жизнь в общежитии, когда надо и работать и ездить в институт далеко в центр, и занятия гимнастикой, и прочитанные книги, и внезапный рассказ о том, как в детдоме её кровать стояла у окна, и она любила ночью смотреть на небо, когда быстро бежали облака и ей казалось, что она сама вместе с кроватью и комнатой мчится куда-то… Она снова спрятала руку вместе с моей рукой в карман своего пальто, и я держал пальцы на её тёплой шершавой ладошке гимнастки, и ощущал при каждом шаге движение её бедра, и был весь во власти этой осенней ночи, похожей на весну, под впечатлением этой до крайности заурядной и в то же время удивительной ситуации.
Так мы дошли до Шурочкиного общежития, и она всё порывалась проводить меня, чтобы я не заблудился, или, по крайней мере, довести до угла и подробно объяснить дальнейший маршрут. А назавтра, по моей просьбе, она принесла на работу фотографию, на которой были сняты четыре девушки. Честное слово, любой сразу бы сказал, что две из них – родные сёстры! Одинаковые густые брови и глубоко сидящие глаза, только у той, второй, взгляд более мягкий…
Снова шёл дождь, я уезжал из Куйбышева и прощался с Шурочкой. Я говорил, что еду через Москву и могу передать привет Козыревым. Она дала мне номер телефона, который удивил меня отсутствием начальных букв, как было тогда в московских номерах, но она сказала, что всё правильно.
В Москве я попробовал набрать этот номер – и, конечно, безрезультатно. Набрал его с буквой "К", как это нужно для центра, и попал не туда. В справочном бюро телефона М.П.Козырева не значилось. В Куйбышеве с тех пор я не бывал. Это всё, что я знаю о Шурочке."
Ты, кажется, ревнуешь? Но это совершенно лишено смысла, и я тебе сейчас объясню, почему.
Видишь ли, я – это целая страна, или скорее большой-большой населённый остров. И на этом острове есть всё. На морском побережьи, в шумных припортовых кварталах, суетится множество всякого народа, торопясь ухватить свою долю мишурных житейских благ, ощупывая друг друга взглядами в поисках удовольствия или выгоды.
Здесь всё заманчиво и всё фальшиво, и все понимают эту фальшь, соглашаясь на неё по правилам игры.
Вдали от этого внешнего пояса лежат покойные долины и холмы, заселённые положительным людом, здесь в почёте добрые семейные традиции, размеренная трудовая жизнь, согретая взаимной заботой, доброжелательностью и преданностью.
Но есть ещё один мир, пустынный и прекрасный, поднимающийся от холмов труднопроходимыми лесистыми склонами всё вверх, к обнажённым скалам и дальше – к ослепительным снежным вершинам разума и духовности, среди которых становится понятной вздорность и преходящесть всего того, что лежит далеко внизу.
И сюда ко мне сумела дойти только ты. Здесь мы только вдвоём – так имеет ли значение всё остальное, может ли идти речь о каком-то соперничестве?
