Когда Таня спрыгнула со стены мне на руки, я вспомнил об этом и пожалел, что никто из нас уже не может так сочинить, что несколько раньше это написано.
— Ну и вечерок мы провели, — устало сказала она и пошла вперед по лунному булыжнику. Ей было трудно идти на острых каблучках.
— Таня, — сказал я, — давай заберем назад наши заявления, а, Таня?
— Да? — сказала она. — Восстановим счастливое семейство?
— Ну да. Они прожили вместе сто лет и умерли в один день. Подходит тебе такая программа?
— Нет, — резко сказала она. — Что за глупости? Нельзя же быть таким старомодным… Послушай, Валька, — она обернулась и поцеловала меня. — Ты скоро будешь знаменитым писателем, я знаменитой актрисой. Ну, вот и все, никакой идиллии у нас не получится.
— Как ты глупа! — вскричал я. — Глупа и пошла!
— Может быть.
Я взял ее под руку, и мы быстро пошли по асфальту. Она откидывала волосы со лба.
— Ты меня не любишь? — спросил я.
— Не знаю. То, что было сегодня, я никогда не забуду, но завтра так уже не будет, это я знаю.
— Так будет всегда!
— Нет, завтра уже начнется семейная жизнь. Хватит с меня, я намучилась с тобой. Да, я люблю тебя.
— Все дело в том, — проговорил я с большим трудом, — что я не могу тебя оставить одну, тебе будет плохо без меня.
— Пусть будет плохо, — она опять отбивала дробь своими каблучками, — зато в этом фильме счастливый конец.
Опять я должен был смирять себя, опять должен был бороться со своей глупой мужской гордыней, но я не выдержал опять.
— Тогда я завтра уеду, — сказал я. — Получу по почте гонорар и укачу куда-нибудь ко всем чертям.
— Ну что ж, — она вздохнула и остановилась, прижалась ко мне. — Ты только напиши мне. Может быть, встретимся когда-нибудь.
— Понятно, — я оттолкнул ее. — Вот, значит, как ты хочешь? Ведь так ты и шлюхой можешь стать, Татьяна.
— А, брось! — она поправила волосы и пошла вперед.
На следующий день я получил гонорар. Впервые в жизни я держал в руках такую огромную сумму — 637 рублей с копейками. Прямо с почты я заехал к директору картины и взял расчет.
Вечером я укатил из этого города. Я был хмельным и усталым после сумасшедшего пира, который закатил для технического состава группы. Провожал меня один Кянукук. Мы с ним забросили на верхнюю полку чемодан и рюкзак и вышли на перрон покурить. Я посмотрел на него очень внимательно, и мне почему-то стало не по себе оттого, что я оставляю его здесь, длинного, нескладного, инфантильного, шута горохового.
— Поехали со мной, Витька, — вдруг сказал я. — Двадцать минут осталось — успеешь до спортзала добежать за имуществом. А я пока возьму билет.
— Я бы поехал с тобой, Валя, — печально сказал он, — но…
— Что «но»? Некогда рассуждать — беги.
— Нет, не могу.
— Опять будешь здесь всякое дерьмо потешать? Загадка ты для меня, Кянукук. Страшно мне за тебя.
Он нервно захохотал.
— Ну, чего же страшно? Я скоро устроюсь.
— Давай свои координаты, — сказал я.
— До востребования, — сказал он.
Я записал его фамилию, имя и отчество в свой блокнот.
— Скажи, Валя, правду говорят, что ты вчера был у Тани? — вдруг тихо спросил он.
Я посмотрел ему в глаза, он моргал и отводил взгляд.
— Правда, — сказал я, — был у нее.
Он растерянно хлопал глазами под моим взглядом, а потом засмеялся великолепным театральным смехом прожженного циника.
— Вот что значит стать знаменитым! Из грязи в князи, как говорится.
— Ничего, — утешил я его, — вот станешь корреспондентом радио и тоже сходишь к кому-нибудь. — Потом хлопнул его по плечу. — Ладно, я напишу тебе. Глупость какая-то, но я за тебя волнуюсь. Тебе, дружище, еще в индейцев играть, а не жить среди взрослых людей. Прощай, петух на пне.
Я встал на подножку вагона. Поезд еще стоял, но мне казалось, что ветер уже хлещет мне в лицо, и брызги дождя и сажа попадают в глаза, и я включаюсь в мерное, расписанное по графикам движение людей по земному шару.
Я ехал в город Пярну к Сережке Югову, ну, а потом сам не знаю куда — мало ли мест.
— А Таня была моей женой до вчерашнего дня, — сказал я Кянукуку.
Вот уже вторая неделя пошла, как Кянукук нанялся разгружать составы с цементом на товарной станции. После первого дня он думал, что не выдержит, сломается пополам. После второго дня он тоже думал, что не выдержит, и после третьего тоже. Вот уже семь дней он думал, что не выдержит, но есть-то надо было, и каждое утро он отправлялся на станцию. «Хе-хе, опять пришел», — посмеивались, глядя на него, грузчики, сдвигая на затылок эстонские свои кепки с лакированным козырьком. Кроме профессионалов и Кянукука, в бригаде еще работали три студента, «дикие» туристы, сильно прожившиеся во время своих путешествий и сейчас сколачивающие капитал на обратную дорогу, а также какой-то подгулявший матрос. На четвертый день матрос уже не пришел — видимо, дела его поправились.
Платили ежедневно по три-четыре рубля. Каждый пакет весил пуд. Стояла редкая для Прибалтики жара. Кянукук убавлял в весе, несмотря на чудовищный аппетит и неплохую еду: молока каждый день стаканов по десять, хлеб, мясо, борщи, а по вечерам даже котлета «Спутник» в «Бристоле».
