И тогда, о монахи, пришел некий слуга туда, где был царь кшатрий, на царствие помазанный, и, придя к царю-кшатрию, на царствие помазанному, сказал ему: “Благоволи узнать, владыка: исчезло дивное колесо-сокровище.” И тогда, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, узнав, что исчезло дивное колесо-сокровище, опечалился и печаль почувствовал. Но он не пошел к царственному мудрецу спросить о том, чего же должен держаться по-арийски царь-миродержец. Он стал править страной по своему разумению. И у него, правившего страной по своему разумению, ни сначала, ни потом не была страна так чиста, как у былых царей, державшихся того, чего держится миродержец.
И вот, о монахи, доверенные царя, члены совета, счетоводы-сановники, охранники-стражники, знатоки мантр, ими живущие[14], собрались, пришли к царю-кшатрию, на царствие помазанному, и сказали: “Владыка! У тебя, правящего по своему разумению, ни с начала не была, не потом не стала страна так чиста, как у былых царей, державшихся того, чего держится миродержец. Но ведь есть в твоем царстве, о владыка, доверенные царя, члены совета, счетоводы-сановники, охранники-стражники, знатоки мантр, ими живущие, — и мы сами, да и иные, — и мы помним, чего надо по-арийски держаться царю-миродержцу. Мы тебе тогда обьясним, чего царю-миродержцу по-арийски надо держаться.”
И вот, о монахи, царь-кшатрий на царствие помазанный, велел созвать царских доверенных, членов совета, счетоводов-сановников, охранников-стражников, знатоков мантр, ими живущих, и спросил у них, чего по-арийски надо держаться царю-миродержцу. Они ему обьяснили, чего царю-миродержцу по-арийски надо держаться. Послушав их, хотя и устроил он по дхарме защиту, охрану и оборону, но неимущим имуществом не помог. А раз не стало помощи неимущим имуществом, то преумножилась бедность. Как преумножилась бедность, некий человек не данное ему чужое взял, как говорят, “украл”. Его схватили, схвативши, к царю-кшатрию, на царствие помазанному, привели: “Вот, владыка, человек, который не данное ему чужое взял, как говорят, “украл“[15]. На это, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, спросил того человека: “Что же, неужто правда, что ты человек, чужое, не данное взял, как говорят, “украл”? — “Правда, владыка.” — “Как же это?” — “Жить не на что, владыка.”
И тут, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помтазанный, помог тому человеку имуществом: “На это имущество, человек, ты т и сам живи, и отца с матерью содержи, и жену с детьми содержи, и дтмела свои веди, и шраманам с брахманами возвышенную дакшину[16] уделяй — небесную, благоплодную, на небеса влекущую.” — “Да, владыка,” — отвечал тот челтовек царю-кшатрию, на царствие помазанному.
И другой человек, о монахи, не данное ему взял, как говорят “украл”. Его схватили, схвативши, к царю-кшатрию, на царствие помазанному, привели: “Вот, владыка, человек, который чужое, ему не данное взял, как говорят “украл”. На это, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, спросил того человека: “Что же, неужто правда, что ты человек, чужое, не данное взял, как говорят, “украл”?” — “Правда, владыка.” — “Как же это?” — “Жить не на что, владыка.”
И тут, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помтазанный, помог тому человеку имуществом: “На это имущество, человек, ты и сам живи, и отца с матерью содержи, и жену с детьми содержи, и дтмела свои веди, и шраманам с брахманами возвышенную дакшину уделяй — небесную, благоплодную, на небеса влекущую.” — “Да, владыка,” — отвечал тот челтовек царю-кшатрию, на царствие помазанному.
И прослышали люди, о монахи: “Говорят, что если кто чужое не данное, берет, как говорят, “крадет”, тем царь помогает имуществом.” И им подумалось: “Ну-ка и мы чужое, не данное, возьмем, как говорят, “украдем”.
И вот, о монахи, некий человек не данное ему, чужое взял, как говорят, “украл”. Его схватили, схвативши, к царю-кшатрию, на царствие помазанному, привели: “Вот, владыка, человек, который чужое, ему не данное взял, как говорят “украл”. На это, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, спросил того человека: “Что же, неужто правда, что ты человек, чужое, не данное взял, как говорят, “украл”?” — “Правда, владыка.” — “Как же это?” — “Жить не на что, владыка.”
И тут, о монахи, царю-кшатрию, на царствие помазанному, подумалось: “Если я каждому, кто чужое, не данное, берет, что называется, “крадет”, имуществом помогать буду, то взятие чужого только разрастется. Что, если я этого человека карательски покаряю, с корнем изведу, говову ему срублю?”
