— Филос горевал… мы все понимаем. Мы любим все, любим по-разному, нам понятна его скорбь. Но для нас любовь — потребность, мы должны любить живых, а не мертвых. Мы чувствуем себя… неудобно в его присутствии, зная, что он отстраняется от любви, сохраняет верность тому, кого нет… Это… патология.
— Может, у него это пройдет.
— Несчастье произошло много лет назад, — отвечал Назив, качая головой.
— Если это болезнь, то ее ведь можно излечить?
— С его согласия — да. Но поскольку его синдром причиняет окружающим лишь слабый дискомфорт, то он может продолжать жить так, как хочет.
— Теперь мне понятна шутка Милвиса.
— Что это было?
— Он сказал: «У нас только один такой! Но он сказал это с насмешкой.
— Нехорошо со стороны Милвиса, — строго заметил Назив.
— Пусть это останется между нами.
— Конечно… Ну что, теперь ты знаешь нас лучше?
— Еще нет, — признался Чарли, — но буду знать лучше.
Они обменялись улыбками и присоединились к остальным в доме. Филос был увлечен длительным разговором с Гросидом, и Чарли готов был поспорить, что говорят о нем. Гросид и не скрывал это, сказав: Филос говорит, что ты, Чарли, уже готов вынести нам приговор.
— Не совсем так, — запротестовал Филос. — Просто я уже рассказал Чарли почти все, что мог. Сколько времени тебе потребуется для вынесения суждения — это уж твое дело.
— Надеюсь, что много, — заключил Гросид. Мы рады видеть тебя с нами. Ты нравишься Називу.
Такое замечание могло бы прозвучать двусмысленно. Чарли посмотрел на Назива, кивавшего в подтверждение слов Гросида.
— Спасибо, ответил Чарли, — мне тоже хорошо здесь.
— Смит — свинья.
Погруженный в свои мысли, Герб вздрагивает от неожиданности. Жанетт вернулась через заднюю дверь после разговора с Тилли. Он не делился ни с с Жанетт, ни с кем другим своими недавними мыслями о Смите, хотя ему и хотелось облегчить душу. Он уже проанализировал все возможные причины своего беспокойства: одна из девчонок повесилась после собрания «Лиги за Женские Права», произошел скандал на книжной выставке, введены новые порядки в школах. Как отцу пятилетней дочери ему еще рано волноваться. Но он все же боится. Пусть Смит — свинья, его совет неплох: новый клиент это всегда серьезно. Все остальное — вздор.
Он не получает удовольствия от своих размышлений, слишком все серьезно, да еще и не уложилось в голове. Удивительно, как совпали его мысли с замечанием Жанетт. Теперь Герб даже не уверен: может, и он считает, что Смит — свинья. Свинья среди людей — это свинья, говорит он себе, а свинья среди свиней — это человек.
— Что он натворил?
— Ты пойди посмотри. Он тебе покажет. Тилли с ума сходит.
— О чем ты все-таки, дорогая.
— Извини, дорогой. Это объявление, вроде как плакат, он повесил его в комнате для игр.
— Напоминание сдать на анализ мочу?
— Еще хуже. Сам увидишь.
— Что дальше, Филос?
— Нужно непредвзято посмотреть на себя, — ответил Филос и сгладил улыбкой суровость своего ответа. — Я имею в виду соблюдение объективности. Ты не можешь оценивать Лидом без связи его с другими цивилизациями.
— Думаю, что уже могу. Во-первых…
Филос прервал Чарли:
— Можешь? — Тон его был таков, что Чарли тут же умолк.
Последнюю милю между Детским и Научным блоками они прошли молча. Несколько обиженный, Чарли начал:
— Я достаточно знаю своих людей и думаю, что…
Филос с сардонической усмешкой на губах вновь прервал его:
— Полагаешь, что знаешь?
— Если ты думаешь иначе, — обиделся Чарли, — что ж, выкладывай!
— А что потом?
— Поправишь меня.
— Ладно, — Филос не обиделся, — мы сделаем это с помощью церебростиля. Это будет быстрее, легче, подробнее и, — тут он улыбнулся, без споров и перерывов процесса познания.
— Я не буду спорить и прерывать.
— Будешь, ты так устроен. Фактически, в истории человечества не было другого такого предмета, который настолько не поддавался бы объективному изучению, как секс. Написаны бессчетные тома об истории и исторической мотивации, но нигде секс даже не упоминается. Целые поколения, десятки поколений студентов корпели над ними и считали их истиной, эти же «истины» вдалбливали в головы последующим поколениям даже когда уже была ясна важность сексуальной мотивации индивидуума и когда каждый индивидуум интерпретировал свое мироощущение с сексом, наполняя мысли и язык сексуальной символикой. Для многих людей история осталась сборником анекдотов о каких-то чудаках, которые действовали и осуществляли свои желания в странном отрыве от сексуального поведения своей эпохи, поведения, являвшегося одновременно и результатом и причиной их действий. Это поведение создало и историю и этих слепых историков… полагаю, что и сама слепота также была обусловлена им. Однако, мне следует говорить об этом после того, как ты пройдешь курс, и не ранее.
— Думаю, — сухо отвечал Чарли, — лучше перейти к делу.
