Тут тупой солдатик, салабон несчастный, шагнул вперед и щелкнул выключателем. Назад. Улыбнулся и упал в ноги Бэрроузу. Брыкаясь, тот высвободился, потянулся, подпрыгнул, так что захрустели коленки. Гип тянулся вверх и уже кончиками пальцев коснулся холодящей поверхности одного из кабелей. Контакт длился не более десятой доли секунды, но и годы спустя, всю отпущенную ему жизнь, Бэрроуз помнил ощущение: он словно застыл, примерз к этому чуду. Воспарив, он поднялся над землей.
И упал…
Кошмар.
Разрывающее грудь молотящее сердце, дыхание забыто. Безумие: древняя колымага, покинув свою стихию, возносится ввысь, быстрее и быстрее, тает, пропадает в темнеющем небе… темное пятно, пятнышко, точка, отблеск света. А потом немота и боль, когда возвратилось дыхание.
И докучливый смех где-то рядом, и ярость… ненавистный смех… нужно заставить умолкнуть.
И время безумных криков, споров, слов, превращающихся в вопли, расширяющихся полумесяцев смеющихся глаз, и стремительно уходящий вдаль силуэт.
Убить…
Но убивать некого. Рывок в сгущающуюся тьму, но в ней нет никого. Топот ног, огонь в животе и пламя в мозгу. Тупой, неуклюжий, бестолковый гад.
Потом возвращение к пустой, такой пустой, к невозможно пустой яме. Стань в ней и погляди на серебряные провода, которых ты больше не увидишь.
И уставившийся на него ржаво-красный глазок. Вопль, удар – и детектор летит в пространство, крутится, вертится, но невысоко, разбивается, глазок гаснет.
А потом долгий путь в казармы, а за спиной невидимка по имени мука вцепилась в разбитую ногу.
Упал. Отлежался и встал. Плюхнулся в воду, повалялся в ней, встал, отдохнул, а вот и казарма.
Штаб. Деревянные ступени, темная дверь, гулкий стук. Кровь, грязь и снова стук. Шаги, голоса, удивление, сожаление, досада, гнев.
Белые шлемы, бляхи военной полиции. Просил: пригласите полковника. Нет, никого другого, только полковника.
Заткнись ты, разбудишь полковника.
Заткнись, локаторщик.
Потом драка, и кто-то кричит, когда наступают на сломанную ногу.
Кошмар исчез. Он лежит на белой кушетке в белой комнате с черной решеткой на окнах, рослый полисмен у двери.
– Где я?
– В госпитале, лейтенант, в тюремном отделении.
– Боже, что случилось?
– Я вам скажу, сэр. Вы здесь потому, что решили прихлопнуть какого-то рядового.
Он прикрыл глаза рукой.
– Его нашли?
– Лейтенант, такой человек не значится в списках. Честно говорю. Служба безопасности проверила все документы. Так что лучше расслабьтесь, сэр.
Стук. Полицейский открыл дверь. Голоса.
– Лейтенант. Майор Томпсон пришел переговорить с вами. Как вы себя чувствуете?
– Хреново, сержант, хреново… но поговорю с ним, если он хочет.
– Теперь он успокоился, сэр.
Новый голос…
Дверь. Шаги.
– Лейтенант, добрый вечер. Случалось уже беседовать с психиатром?
Медленно, в ужасе перед взрывом, который вот-вот разразится, Бэрроуз опустил руку и открыл глаза. Опрятный ладный мундир с нашивками медицинской службы ничего не значил. Профессиональная любезность тоже не имела никакого значения. Все существо Гипа сосредоточилось на одном – перед ним маячила физиономия того самого рядового, безропотно и тупо весь жаркий день таскавшего его детектор – того, что был свидетелем его открытия, а потом вдруг улыбнулся и одним движением руки отправил вверх и грузовик, и мечту.
Взвыв, Бэрроуз прыгнул.
И кошмар снова сомкнулся.
Они сделали все, чтобы помочь ему, – позволили самому проверить все анкеты и убедиться, что такой рядовой в списках части не значится. А эффект «дегауссирования»? Никаких свидетельств. Конечно, сам признал, что унес все материалы к себе на квартиру. Нет их и у него дома. Действительно, на полигоне обнаружилась яма, возле нее нашли и детектор, всем показавшийся никчемным, – он ведь только измерял поле собственного магнита. Что касается майора Томпсона, он как раз в это время летел сюда в самолете, имеются свидетели. Если лейтенант перестанет настаивать на том, что майор Томпсон и есть пропавший рядовой, ему сразу сделается легче, вы же понимаете, лейтенант, что майор Томпсон не рядовой. И быть им не может. Но лучше, если капитан Бромфилд…
