— Ничего, не страшно. Меня вишь как в дорогу снарядили, и зимой не замерзну, — отец Михаил оправил накинутый на плечи тулуп. — Посижу немного с тобой, не помешаю?
Общаться с монахом не было ни малейшего желания, но не гнать же его? Мишка молча, чисто символически, подвинулся, как бы освобождая место рядом с собой.
Священник слишком хорошо знал своего ученика, чтобы не понять этого молчания, но счел возможным "не заметить" Мишкиной невежливости, больше того, голос его стал еще более приветливым:
— То, что ты у себя в крепости часовню воздвигнуть повелел, весьма похвальное деяние, порадовал ты меня.
— Это — мой христианский долг, отче.
Отец Михаил снова "не заметил" краткости ответа и холодности тона, было похоже, что ему обязательно надо разговорить Мишку, значит, по-настоящему интересующая монаха тема возникнет позже.
— Кому посвятить часовню думаешь?
— Архангелу Михаилу, отче. У нас же воинская школа, значит, святому архистратигу Небесных Сил уместно будет.
— Архистратигу, да…
Мишка окончательно утвердился в мысли, что отец Михаил думает совсем о другом, впрочем, это тут же и подтвердилось:
— Миша, ты же с Нинеей часто встречаешься? Разговариваешь, как-то понимаешь ее.
— Встречаюсь. Разговариваем.
— Объясни мне, Миша, если можешь, как такое случиться могло, что ведьма сотника Кирилла о том же просила, что и я? Мне сначала даже и не поверилось — ведьма, а о милосердии для христиан просит!
— Ты о том, отче, чтобы баб с детишками из Ратного не изгонять? — уточнил Мишка на всякий случай.
— О том, Миша, о том. Ведьма, волхва языческая, прислужница нечистого, не к ночи будь помянут — и человеколюбие. Несовместно! Она радоваться должна тому, что православные друг на друга ополчились!
— Чему ж тут радоваться, отче? Нинея женщина, для нее детишек пожалеть естественно…
— Она ведьма! — ласковость и смиренность с отца Михаила как ветром сдуло. — Даже если деяния ее кажутся добрыми, замыслы ее черны! Всегда! Не женщина она — зверь Велесов в обличье людском!
— Чего ты от меня добиваешься, отче? То, что произошло, уже произошло — Нинея взывала к милосердию так же, как и ты, отче. Именно это так поразило сотника Корнея, что он не смог отказать вам. Вам, а не тебе!
— Прекрати немедленно! Замолчи!
— Нет, не замолчу! — раздражение все-таки прорвалось наружу, и Мишку понесло. — Чего ты хочешь? Сжечь Нинею вместе с детьми, как сожгли мать Настены? Или убить, как убили наставницу Нинеи? За что? За то, что людей пожалела?
— Господи, прости его, ибо не ведает, что…
— Ведаю! Это ты никого не жалеешь — ни меня, ни Роську…
— Этого я и боялся! Сумела-таки прислужница нечистого смутить твою душу, сумела привлечь на сторону сил тьмы…
Дальше разговор пошел, что называется, "в одну калитку" — священник обвинял и увещевал, Мишка угрюмо отмалчивался, ругая себя последними словами за то, что в очередной раз забыл: есть черта, за которой отец Михаил, несмотря на всю свою образованность и широту взглядов, превращается в упертого ортодокса, в фанатика, невосприимчивого ни к каким аргументам.
Кончилось все, как и следовало ожидать, молитвенным бдением на полночи и наложением епитимьи в виде недели на хлебе и воде, с пояснением, что такое легкое наказание наложено на впавшего в ересь отрока исключительно из милосердия к не оправившемуся от ран.
