Окрик отца Михаила возымел действие, обратное задуманному: Мишка почувствовал, что из глубин подсознания лезет даже не мальчишка Лисовин, уже ставший привычным, а кто-то покруче, как бы и не сам прадед Агей. Усилием воли сдерживая рвущееся наружу бешенство, Мишка попытался воздействовать на монаха словесно:
— Но холопов-то в Ратном ты крестил!
— Мне виднее, когда и кого…
Договорить отец Михаил не успел — Мишка (а может быть, Агей?) сорвался с постели и, ухватив священника за грудки, легко оторвал тщедушное тело от лавки.
— Ты!.. — Мишка встряхнул бывшего друга и учителя так, что у того мотнулась голова. — Палки мне в колеса вставлять?! Забыл, где живешь?
С грохотом упала опрокинутая лавка, монах, цепляясь за Мишкины запястья, что-то неразборчиво хрипел, а старшина Младшей стражи, будто открылись где-то внутри неведомые шлюзы, брызгая слюной, выдавал в полный голос "перлы изящной словесности", почерпнутые в молодости на причалах и палубах Ленинградского торгового порта и Балтийского морского пароходства.
Что удержало уже занесенный для удара кулак, Мишка потом с уверенностью не мог понять и сам. То ли остатки здравомыслия, то ли воспоминания о прежних отношениях, то ли выпученные глаза застывшего на пороге соляным столбом Матвея… А возможно, ужас в глазах отца Михаила. Не страх — монах не боялся ни боли, ни смерти, а именно ужас от осознания того, что в любимом ученике проснулся тот самый берсерк, которого священник надеялся обуздать.
Так и не ударив, Мишка опустил занесенную руку и отпихнул монаха от себя, тот отлетел в угол и сполз на пол, заходясь в приступе чахоточного кашля. Мишка молча смотрел на отца Михаила, искал в себе жалость и не находил, думал, что надо бы устыдиться, и не ощущал стыда.
— Минь, — донесся от двери голос Матвея, — ты чего натворил?
— Что надо, то и натворил! — огрызнулся Мишка не оглядываясь. — Не стой столбом, помоги его на постель уложить.
Монах был столь субтилен, что Мишка прекрасно справился бы и сам, но ошарашенного увиденным Матвея надо было чем-то занять. Ребята подняли сотрясаемого кашлем монаха с пола и уложили на Мишкину постель. Отец Михаил хватался за грудь, с сипением втягивал в себя воздух и пытался что-то сказать:
— …Силам сатанинским… руку поднял… я знал, не пройдет бесследно…
— Минька, он же тебя проклянет! — Матвей почему-то не выглядел особо перепуганным, скорее удивленным. — От Церкви отлучит…
— Я ему прокляну! Я ему так прокляну — на карачках до Ратного ползти будет! — Мишка понимал, что сжигает за собой мосты, но одновременно чувствовал: так и надо, сделан первый шаг на пути расставания с детством и сделан он именно в лисовиновском стиле — туда, где, как говорил дед, ты остаешься один, жаловаться некому и оправдываться нечем. — Ступай, Моть, приготовь ему теплого питья с медом.
Матвей еще раз как-то очень внимательно глянул на Мишку, пожал плечами и убрался из горницы. Мишка хотел было предупредить его, чтобы помалкивал о случившемся, но все то же чувство начала движения к одиночеству первого лица заставило промолчать.
