Вздернутый с завалинки и поставленный перед Мишкой пленник очумело закрутил головой и попытался вырваться.
— Уймись, зассыха! — прикрикнул на него Алексей, сопроводив окрик увесистой затрещиной.
— А? — впервые за все время подал голос "язык".
— Ну вот, сокол ясный, все ты нашей боярыне и рассказал, что она знать хотела, — елейным голосом поведал Мишка. — Теперь тебя и в кузню вести не придется — незачем. Ты ведь и сам не хочешь, чтобы тебя каленым железом жгли да кости ломали? Ведь не хочешь же? А?
— Нет…
— Ну и не будем. Ты хоть понимаешь, что во владениях Великой волхвы находишься?
— У… у колдуньи?
— Для кого колдунья, а для кого светлая боярыня Гредислава Всеславна. Она тебя усыпила, душу вынула и побеседовала с ней. А ты, пока без души был, словно дитя малое, ничего не понимал, вон даже чуть не обделался.
— Как… душу?
— А вот так! Все, что надо, вызнала и обратно душу в тело вернула. Все! Ты нам больше не нужен, можешь идти на все четыре стороны.
Это был самый рискованный момент — пленник мог оказаться просто туповатым и действительно куда-нибудь пойти, раз отпускают. Алексей глянул на Мишку с некоторым сомнением, а Стерв остался совершенно спокойным: он-то в возможностях Нинеи не сомневался.
Пленник бестолково потоптался на месте, то озираясь, то опуская глаза вниз, и попросил:
— Боярин, мне бы по нужде…
— Потерпишь! — буркнул Алексей и, подыгрывая Мишке, добавил: — Сейчас до леса добежишь, там и делай, что захочешь.
Пленный, кажется, не внял объяснению и продолжал просительно смотреть на Мишку, тот решил немного подтолкнуть его мыслительный процесс:
— Домой-то сам доберешься? Дорогу через болото найдешь? Боярыня, правда, тебя не отпускала, но если что, вернет — сам обратно пришлепаешь.
Пленника наконец-то прорвало:
— Боярин! Не губи! Пропаду, не выберусь! — "язык" затравленно огляделся. — Нельзя мне назад, смерть лютая ждет!
— Тебя как зовут-то, чудо заболотное?
— Уездом кличут.
— А во Христе?
На ответ Мишка не надеялся, спросил так — на всякий случай, но Уезд неожиданно ответил:
— Ионой крещен, только как же… у колд… у боярыни вашей нельзя, наверно?
— А там можно было?
— И там нельзя. Нас как привели, так сразу кресты поотнимали, требы класть велели отцу богов Сварогу.
— Привели? Откуда привели?
— Ой, боярин, не могу больше! Дозволь по нужде…
Мишка разрешающе кивнул, и Иона сиганул за угол недостроенного сруба, Стерв бдительно двинулся следом, а Алексей удовлетворенно констатировал:
— Все! Сломался! Начал говорить, теперь не остановится. Ты заметил, что он возвращаться боится?
— Заметил, только Нинею он не меньше боится, у него сейчас в голове настоящая каша, самое время допрашивать.
— Верно. А ты-то откуда… Ладно, я твоей матери обещал не выспрашивать, но… интересный ты парень, Михайла.
— Ну так откуда вас привели?! — крикнул Мишка появившемуся из-за угла пленнику.
— Мы раньше на другом берегу Припяти жили — недалеко от Пинска, — затараторил тот на ходу. — Деревня большая была, Белянь называлась… Приехал боярин с дружиной, сказал, что нашу землю ему князь за верную службу пожаловал и мы ему теперь должны платить за то, что живем на его земле.
Иону явно понесло, теперь его не требовалось заставлять говорить, наоборот, как бы не пришлось останавливать.
— Я не знаю, как там старики и взрослые мужи решали, я-то еще совсем молодым был, но собрались уходить. Да! Там еще один был — Торопом звали. Он где-то пропадал несколько лет, а тут как раз появился и начал рассказывать, что есть за Припятью места, где никакой боярин не отыщет, земли там много и родит она хорошо. А еще слухи про моровое поветрие пошли, и Тороп все говорил, что от болезни надо уходить… В общем, ушли. На этом берегу Припяти еще несколько дней шли, а однажды, когда встали на ночлег, налетел боярин Журавль со своей дружиной. Никто и оглянуться не успел, мужчин всех повязали, тем, кто сопротивлялся, — по голове кистенем. А Журавль Торопу говорит: "Молодец, Торопка, знатную добычу мне привел". А тот кланяется, Иуда… Ну развели по разным селищам, стали жить.
— Значит, боярина твоего Журавлем зовут?
— Журавлем.
— И давно вы из-под Пинска ушли?
— Лет десять назад или одиннадцать — не упомню уже.
