Сборник "Отрок" полностью

— Кузька, огня! — приказал Мишка. — Быстро!

Кузьма метнулся глазами к двери, видимо, собирался куда-то сбегать, потом запустил руку в малый подсумок, извлек оттуда кресало и трут, замер, вопросительно уставившись на Мишку.

— Освободи поднос, — Мишка сунул руку в стоящий у стены короб и вытащил пачку берестяных листков, приготовленных для письма. — Зажигай!

Листки шлепнулись на деревянный поднос, с которого Кузька убрал кувшин из-под кваса.

— Михайла, не надо бы… — осторожно подал голос Илья.

Мишка не отреагировал и, перекрывая голосом чирканье кресала, начал нараспев:

— Волею сил, меня породивших, правом ответа за всех, подо мною стоящих…

Трут затлел, и Кузьма поднес к нему листок бересты.

— …Мудростью, в мир сей меня воплотившей…

Уголок берестяного листка начал закручиваться, чернеть и вдруг с едва слышным хлопком вспыхнул.

— …Силой текущей воды и покоем недвижимой тверди…

Кончики пальцев Роськи, вцепившегося в край столешницы, побелели, Илья отчетливо лязгнул зубами.

— …Блеском живого огня и неистовством вихрей…

— Не на-а-а-а!.. — Матвей забился в руках удерживающих его отроков.

— …Правью, и навью, и силой креста животворной…

"Что за бред вы несете, сэр? Херня! Лишь бы складно было!"

Кузьма бросил горящую бересту на пачку листков на подносе, береста, разбрасывая синеватые искорки, корчилась как живая.

— …Верой, дарующей душам бессмертье…

Листки на подносе занялись пламенем, Мишка швырнул на них прядь волос Матвея, в огне затрещало, и по горнице распространилась вонь паленого волоса. Матвей прекратил биться и застыл, уставившись в огонь.

"Рехнется парень! Не рехнется. С куклой получилось, получится и с волосами, тем более что как минимум однажды он, надо понимать, через такую процедуру уже прошел. Клин — клином, етитская сила! А то, что языческие символы свалены в кучу с христианскими, так это еще круче — чем непонятнее, тем страшнее, чем страшнее, тем убедительнее".

"Вот так, Мотька-сан, вы боялись наложения новых чар, а мы старые сняли. Сняли, сняли, потому что вы, любезный, в это верите. Ну почему все знают, что с помощью волос можно порчу навести или еще какую-нибудь пакость организовать, а то, что на основе той же "технологии" можно человеку добро сделать, никому даже в голову не приходит?"

Береста догорела, оставив на деревянном подносе черное пятно с жирными дегтярными разводами по краям. Мишка подошел к Матвею вплотную, охватил его ладонями за затылок и прижался лбом к его лбу.

— Ну вот, братишка, можешь теперь ничего не вспоминать и не бояться. Нет больше ничего того, что было, остался только наш брат во Христе Матвей — родович Лисовинов через Святое Крещение. Ну, слышишь? Ты дома, ты среди своих, ты в семье, вокруг тебя братья. Никто и ничто уже никогда…

Матвей всхлипнул, неловко дернулся и уронил голову Мишке на плечо. Мишка одной рукой притянул его к себе, а другой принялся гладить по голове, как ребенка. Тихонько зашептал на ухо:

— Долго же ты к нам шел, Матвеюшка, трудным у тебя выдался путь, но ведь дошел же… — смысл слов был неважен, надо было просто говорить и говорить. Мишка и шептал, стараясь, чтобы речь журчала без пауз, а тональность была монотонной и успокаивающей. У женщин такое получается лучше, но что ж поделаешь?

— Господи! В смятении великом взываю… — донеслось с той стороны, где сидел Роська.

Его тут же прервал напористый, словно отдающий команду, голос Артемия:

— Бог есть любовь!.. А любовь есть Бог!

Матвей вдруг длинно, со стоном, выдохнул и, обмякнув, начал оседать на пол. Мишка придержал его, пока не подхватили Дмитрий с Николой, и распорядился:

— Тащите к Юльке. Пусть даст ему что-нибудь, чтобы спал до завтра, ну… и чего сама решит. Ей виднее. Кузьма, поднос сжечь в горне, чтобы и пепла не найти было!

— Слушаюсь, господин старшина!