— Балаболка! — Юлька наконец освободилась и поднялась на ноги.
— Да заткнись же ты, аспид! Ты хоть знаешь, что тут было?
— И знать не хочу! Перед тобой двое больных лежат. Ты лекарка или коза на выпасе?
— Эта мочалка…
Это было серьезно! Юлька не отреагировала, казалось бы, на неотразимый прием — призыв к исполнению лекарских обязанностей. Хочешь не хочешь, пришлось применять недетские средства:
— Даже и не знал, что ты так хороша, когда сердишься! Прямо глаз не отвести!
— Трепач… — вне всякого сомнения, Юлька слышала подобное в свой адрес впервые в жизни. — И что в тебе девки находят? Морда шпаренная, руки-крюки, язык, что помело…
— Правда твоя, Юленька: неказист… но твоей-то красоты нам на двоих хватит, даже еще и останется!
— Да ну тебя!
— Нет, правда, Юль! Недаром же мне про Перуницу вспомнилось!
— Вот еще… выдумал…
Юлька вырвала руку и чересчур суетливо склонилась над Саввой, приподняла ему голову, оттянула веко.
— В лазарет его! Надо присмотреть, когда в себя приходить начнет, — не глядя на Мишку, сухим деловым тоном распорядилась лекарка. — Голос-то вернулся, но… всякое может быть.
— Сейчас, Юль… только мне двоих не утащить. Ничего, сейчас организуем!
— Погоди, Юль, а с Красавой что?
— Ничего. Поревет-поревет и успокоится. Впредь наука — с лекарками не вздорить!
Мишка сунул в рот пальцы и вполсилы, чтобы не будоражить весь гарнизон крепости, высвистал сигнал "ко мне". Почти сразу из-за угла вышел наставник Прокопий — не старый еще мужик, бывший ратник, перешедший в обозники после потери правой руки.
— Чего это тут у вас? — недоуменно спросил Прокопий, обводя взглядом "поле битвы". — Михайла, это ты звал?
— Я, дядька Прокоп. Видишь, двое болезных у нас — мне одному не утащить. Возьми Савву, отнеси, куда лекарка покажет.
— Угу, — Прокопий одной рукой подхватил Савву с земли и, осторожно придерживая крюком, заменявшим ему кисть правой руки, взвалил на плечо. — Показывай, девонька, куда нести.
Конечно, хорошо было бы выяснить, что тут произошло, из-за чего сцепились Юлька с Красавой и как Красава оказалась запертой в собачьей клетке, но Мишка еще из ТОЙ жизни вынес железное правило: ни при каких обстоятельствах не встревать в женские разборки (не важно, девичьи или бабьи). Столь же неукоснительно он следовал и другому правилу: никогда не обсуждать одну женщину в разговоре с другой. Здесь, правда, были не женщины, а девчонки, но девчонки, ох какие не простые. Сработало и третье правило: удивить — значит, победить. Юлька ожидала от него чего угодно, только не комплиментов, да и не знала она, что это такое.
Мишка вдруг почувствовал, что краснеет. Ощущение было такое, словно обманул маленького ребенка. В сущности, Юлька была абсолютно беспомощна против примененного Мишкой метода и, хотя он не сказал ей ни слова неправды, но почувствовал себя исключительно погано: говорил-то он искренне, но если бы не необходимость, произносить это вслух ему бы и в голову не пришло.
Мишка поднял на руки Красаву, отметив, между делом, что левая рука, хоть еще и побаливает, но работает нормально, и понес ее к дому Алексея. Плач Красавы постепенно затих, перейдя в редкие всхлипывания, Нинеина внучка обхватила Мишку за шею и неожиданно поведала:
— Мишаня, ты не думай… я с Саввой все время была потому, что бабуля так велела. А Юльку я от тебя все равно отважу… это только сегодня у меня так вышло.
