— Самое сильное — да. Но часто бывает и самое обманчивое. Потому и первая матрешка — самая большая, а что у нее внутри, не узнаешь, пока не откроешь.
— А я, баба Нинея, и тебе подарок привез.
Мишка поставил на стол сверкающие свежим лаком резные подсвечники, вставил в них витые свечи, поджег лучинкой. Детишки притихли, уставившись на невиданное зрелище. На простом столе, посреди опрятной, но ничем не украшенной горницы, резные лакированные вещицы и словно светящиеся изнутри витые свечи смотрелись предметами, пришедшими из другого мира. Нинея вдруг то ли вздохнула, то ли всхлипнула, Мишке показалось, что глаза у нее увлажнились.
— О чем пригорюнилась, боярыня Гредислава?
Нинея, казалось, даже не удивилась, только усмехнулась невесело:
— Что, Мишаня, думаешь — вторую матрешку достал? Может, и достал… Только много их еще, очень много, Мишаня. Доставать тебе, не передоставать… Рассказывай!
Мишка все-таки попался: как ни старался он весь вечер не оказаться с Нинеей «глаза в глаза», старуха его все же подловила, и как раз в тот момент, когда он думал, что сам подловил ее! Как и в прошлый раз, слова полились потоком. Мишка рассказал и о разговорах с отцом Михаилом, и о своем визите к Настене, и о собственных размышлениях о том, кто к чему и зачем его готовит. Каким-то чудом удалось проскочить мимо темы православного рыцарского ордена, скорее всего, Нинее просто не пришло в голову этим поинтересоваться, а о «сбое и перезагрузке» Красавы Мишка не смог бы рассказать, если бы даже и захотел — не было в языке двенадцатого века нужных слов и понятий.
— Опять твой поп все напутал! Святая троица, Святая троица — все под свою веру подстроить норовит! Не так все на самом деле!
— А как?
— Хочешь знать? А как же скорбь от приумножения знаний?
— Дураком быть — тоже невесело.
— Земного не познавши, небесное постичь хочешь? Слыхал такую пословицу?
— Земное небесным управляется, если не знаешь причин — не поймешь и смысла.
— Интересно с тобой, отрок, давно у меня такого собеседника не случалось. Ну, слушай, если желание есть. Сварог действительно Вседержитель, Отец Творения, создавший первоначальное бытие. Это — верно, а вот насчет Даждьбога поп твой соврал… Ну, может, не соврал — ошибся. Он, хоть и умен, и наукам обучен, а пошел по стопам людей простых, умствованиями себя не обременяющих: раз солнечный бог, то, значит, он сам и есть солнце. А на самом деле… ты такие имена слыхал: Хорс, Ярило?
— Слыхал.
— И что они значат?
— Солнце.
— Что, три разных имени?
— У разных народов солнечный бог по-разному назывался: у египтян — Ра, у древних греков Гелиос…
— То — у разных, а мы-то — один народ. Так вот: Даждьбог, Хорс и Ярило — не три названия одного, а три сына Свароговых, которые солнце по небу водят, но каждый в свое время. Хорс — от зимнего солнцеворота до весеннего равноденствия, Ярила — от весеннего равноденствия до летнего солнцеворота, а Даждьбог — от летнего солнцеворота до осеннего равноденствия. Вот так-то!
— А осенью?
— А осенью природа умирает, день на убыль идет. Солнце в осень водят опять три брата: Перун, Троян и Яровит. Ну, и где здесь Святая троица?
— Но, все равно похоже!
— Похоже. Как первых людей звали?
— Адам и Ева.
— А по-нашему: Одинец и Дева. Почти одно и то же. В одном твой поп прав — есть где-то в глубине времен общие корни, есть, но слишком много времени прошло, слишком далеко мы разошлись. И, — Нинея тяжело вздохнула, — продолжаем расходиться. Сам видел, как Настена от Велесовой мудрости шарахается, страшней она ей кажется, чем христианство, хотя от нас она зла не видела, а христиане ее семью убили.
Вот поп тебе говорил, что германцы нас давят, а почему? Да потому, что лютичи и бодричи между собой резались яростнее, чем с германцами. Если изредка мирились, так от германцев только брызги летели, а потом — опять за свое… Рюрик-то ведь бодричем был, ушел от междоусобиц. Сюда пришел, чтобы единый народ в единую державу собрать, а потомки его — Рюриковичи — опять землю делят да между собой режутся.
— Да что же, на нас проклятие какое-то лежит, что ли?
— Глупости! Нет никакого проклятия! Воля нужна и сила в одном кулаке! Карать тех, кто разлад вносит, без жалости!
Нинея, похоже, сама смутилась собственной откровенности.
— Не ожидал?
— Да нет, баба Нинея, что-то такое и должно быть. Рюриковичи и вправду слабеют, единство теряют, между собой грызутся. Если от прежних времен что-то осталось, есть соблазн воспользоваться…
— Вот именно: «если осталось»… Ну, а если бы случилось, ты на чью сторону встал бы?
