Был рядом, впереди и за спиной —
Иль были все так на него похожи?
В рубашке белой (летняя пора)
С подмышечными темными кругами,
Он выходил из каждого двора
Широкими хозяйскими шагами.
Я узнавала лоск его манер,
Наполненных приветливой угрозой:
"Я вас не утомляю?" — например...
Всего его с его вальяжной позой.
Он, логике простой наперекор,
Был всюду, словно принял он решенье
Носить за мной в портфеле протокол
С моей подпиской о неразглашенье.
Он как бы продолжал еще меня
Гуманненько допрашивать о друге.
Ведь женская, — считал он, — болтовня
Несдержанна, готова на услуги.
И как бы вновь зачитывал он мне
Тот разговор, что в марте совершался
Меж мной и другом, и наедине.
Я ж не могла? Друг, значит, помешался!
И после мрачной этой чепухи
С каким-то добродушьем деловитым
Показывал он мне мои стихи,
Отснятые с искусством глянцевитым.
Тот юношеский, немощный хорей,
Та проба сил, зародыш непокорства
Служили доказательством моей
Опасной дружбы, скользкого знакомства.
И друга столь тяжка была вина —
Частенько говорил он так, как думал —
Что радоваться я была должна:
Я вышла прочь, а друг на время умер.
Но день, киоск, витринное бельё
И сада запыленная усталость,
И мой трамвай — всё было не моё,
Казалось мне. А может, не казалось.
1986
Час пик
Час пик в ноябре... Раздражительный час —
Месить этот снег, эту сажу и воду.
Мы улиц не чистим, должно быть, кичась,
Что вскоре навек обуздаем погоду.
Толпится, беснуется, мрачно гудёт
Вся полу-провинция, полу-столица.
Не снег и не дождь, а такое идет,
Что проще повеситься, чем застрелиться.
Промозглая жадность, испарина, дрожь.
И жизнь пробивается медлящей каплей
Меж глинистой общей картохой за грош
И дорогостоящей частною вафлей.
Скользка и оступчива наша тропа
Средь мизерных радостей малого НЭПа.
Любая мечта наша сроду глупа,
Насильственна вольность и новость нелепа.
Мы злимся на знаки своей правоты,
Слова свои слышим со страхом знакомым.
Нас даже и в рай-то загонят менты
Все тем же испытанным, адским приемом.
И очередь к водке на целый квартал
Не больше другой — к опьяненной печати...
Не выпьется если — прочтется подвал,
Что пить никому и не хочется, кстати.
И всем интересно, и тает поэт,
Впервой оптимизмом блеснуть восхотевший,
Что всем интересно, что шорох газет
Слышнее, чем шорох листвы (облетевшей).
Но, впрочем, мои-то какие права?
Что я-то задумала, я совершила?
Во мне-то растет ли такая листва,
Что всё осенила бы, всё заглушила?
Иду среди всех, раздражаясь на всех,
Сама — раздраженья чужого причина...
И разом на всё раздражается снег,
А может быть, дождик, что неразличимо.
1987
Судьба
"Девочка плачет — шарик улетел..."
(Б. Окуджава)
В рядах демонстрации дружной
Приплясывал шарик воздушный
На нитке натянутой, струнной,
В руках у работницы юной.
Фабричная эта деваха
С ядреным, напористым бюстом
Вопросы решала с размаха
И трудности хрумкала с хрустом.
А гадов ползучих, матёрых
И разных там прочих, которых —
Давила, да так, что трещало.
Но это ее не смущало.
С утра, запалив керосинку,
Она надевала косынку
Пунцовую, и напевала,
Кудрявая чтобы вставала.
Ее керосинка чадила.
Подмышками блуза горела.
Она и себя не щадила,
Не только других не жалела!
За что же тогда ей досталась —
Была, значит, в чем-то промашка —
Подробная, долгая старость,
Ее разрушавшая тяжко?
Она дотлевала огарком,
Иссохшая, вся в метастазах.
Совала рубли санитаркам,
Чтоб вовремя подали тазик...
...А праздничный шарик воздушный,
Опавший и больше не нужный,
Едва колыхался над нею,
Над бедной хозяйкой своею.
1979
После войны
Они сумели выжить — выползти
В забытый мир белья и чая,
Смесь недоверия и лихости
Пред этим миром ощущая.
И вскорости шкапы семейные
Во мгле беспамятно-уютной
Укрыли сбруи портупейные,
Планшеток целлулоид мутный,
А также гимнастерки мятые,
Что сохраняли два-три круга:
Проплешины белесоватые,
Где орден ввинчивался туго.
Разменной явью окруженное,
Позабывалось всё, что было.
Лишь ночью сердце обнаженное
Ползло, прицеливалось, било,
Хватало радости мгновенные
С оглядкой, словно на привале...
И женщины послевоенные,
Робея, шрамы целовали.
1977
Видение отбытия
А.В.
Вестибюль — или, может, пакгауз, вокзал;
Мер-приятье, эвако-ликбез;
Тусклый свет; хриплый рупор, что свыше сказал:
"Группа восемь, с вещами и без".
На себе мы по-нищенски щупаем швы:
Что зашито в них — вши или пшик,
Пепел близких, отлётный билет из Москвы
Или плавленых камушков шик?
Да, ведь был у нас плавленый, Аля, янтарь
В золоченых цапучих когтях!
Этот Ювелирторг, поспешая, нашарь —
И отдаришься в дальних гостях!
Коль прошляпит таможня, там можно — вспори,
И былой безмятежный престиж
Ты хозяевам выдашь: их чай до зари,
Поученья и кров возместишь.
Всюду пусто? Прощупай манжет, воротник!
Даже наш поэтический лавр
Не зашила ты, дура?! Идти через миг
С чемоданом дозволенных швабр!..
...Просыпаемся потно, еще теребя
Швы рубах; слыша рупорный бас:
"Группа восемь, на выход, и строем — в себя,
Ибо Царствие Божие — в вас".
1990
Пружина
"Мы не жили, — сказал нам К.,
Вернувшись из Канады. —
Еще не ведали пока
Житейской мы отрады!"
Да, от рожденья наша плоть
Комфорта не знавала,
И скудость нас перемолоть
Лет в сорок успевала.
О да, немотствовал наш дух,
Подавлен и подвален.
Мы говорить решались вслух
