— Эй, там, внизу!!! Дворничиха!! Да ты просто дура!! Тебе никогда ничего не добиться и дети твои дуры, и все дуры!!! — он кричал, и его горечь постепенно проходила, становясь, словно летнее солнышко. Так, насолив кому-нибудь, Алишер Тракторбаевич, по кличке «Кактус», приставленной ему за колючесть, кем, уже сам не помнит, радовался, словно малое дитя. Кактус. Кактус, и все. Он уже и привык, и окликается на это прозвище, а свое имя, такое певучее, которое дала ему мама, забыл почти. Даже на работе его так и зовут просто «Кактус». Коротко, словно выстрел, и точно. Он хотел еще что-то крикнуть колкое и обидное дворничихе, но забыл, потому что снова вспомнил о булочках. Кактус любил обижать людей, которые не могли ответить ему тем же, не могли защититься, которые молчали на все его выпады. Они молчали, а он, Кактус, самосовершенствовался за их счет. Унижая кого-то, он чувствовал себя, чуть ли не Богом. Вот и эта дворничиха смолчала. Она всегда молчит в тряпочку, втихаря смахивая слезу от обиды. Молчит. «Ну, молчи, а я дальше пойду», — подумал Кактус. Кактус был одинок, хотя и богат по местным меркам: и машина есть, и квартира есть, и дача, на которой не покладая рук возятся его подчиненные, а жены нет. Девушки, конечно, крутятся, но сам он их быстро на место ставит. Не любит он, когда кто-то замахивается на его свободу, и главное, на деньги. А еще как подумает о тратах, за которые придется расплачиваться за жену. Ведь и кормить надо, а ест наверняка очень много, и платья ей покупай, и как это… сережки-кольца покупай! А то неудобно перед соседями и начальниками будет. И на море вози ее… Нет… Лучше я один буду. Сам буду тратить свои деньги, а лучше собирать буду на черный день. Я люблю их собирать в трехлитровой банке, — думал Кактус и смачно улыбался своей находке, — а потом смотреть на них, скомканных зелененьких долларов!! Смотреть и любоваться! Вот оно счастье!! Не то, что ваше — семья, дети, как там еще… курорты. Нет, счастье — это те самые зеленые, скомканные денежные купюры, которые я храню под единственной вещью в комнате — под кроватью.
Кактус хоть и был богат, но одевался крайне бедно, носил порванные, уже совсем истлевшие джинсы, даже гордился. Говорил, что они всегда в моде, показывая всем на колени, которые торчали из зияющих огромных дыр. Не снимая, носил такую же древнюю рубашку. Все подозревали, что он ее точно не стирал. Так и носил изо дня в день одно и то же. На машине своей тоже не ездил. Берег от глаз. Особенно от рук ребятни, которая бегает во дворе. Еще поцарапают, не дай Аллах. Как только подумает об этом Кактус, то сразу становится плохо. Ой, как плохо! Каждый день он заходит св свой гараж, полирует машину тряпкой до блеска, любуется ею словно девушкой, даже целует ее, потом вздыхает горько так. Смахивает слезу, предательски выступившую на глазах от умиления и гордости за самого себя, и пойдет дальше на работу пешком. Да-Да, пешком и не иначе. А то вдруг машина сломается или перестанет блестеть, как елочная игрушка. Не дай Аллах этому случиться! Конечно же, он пойдет пешком, выйдет пораньше и целый час на свежем воздухе до акимата пройдется. А там, у акимата, его поджидает уже сердобольный друг и товарищ Вовка на своем чахлом жигуленке и подвезет аж до мясокомбината. Городок маленький, акимат прям в центре. И хочешь — не хочешь, через него проходишь по пути. На площади у акимата всегда полно народу. Но ведь это на руку ему, Кактусу. Встретишь уважаемого человека, поздороваешься с ним, спросишь как делишки. Лишний раз поздороваться тоже не грех. А он тебя запомнит как чудесного и отзывчивого человека. Все в этой жизни не зря! И то, что акимат по пути тоже кстати. И пускай, что соседи говорят о тебе плохо, кто им поверит? Слово бастыка — это вес, а остальное неважно, так мелюзга!
