Я проваливаюсь в свой лучший из снов. Проваливаюсь, слушая, как за багровыми листьями шумит Долина. Возможно, все получится. Во всяком случае, есть надежда. Когти, быстрые ноги и заряженный посох. Все это у нас найдется. Костерок в старом колесе медленно умирает, вспыхивая последними искрами, в темноте иногда потрескивает унитестер Фогеля, вышвыривая из нашего ржавого пристанища очередную голодную тварь. Слышно как булькает мой спящий дракончик, рядом сопит милый Эразмус. Я беззвучно шепчу его имя. Обязательно прикажу ему научить меня целоваться. Завтра. А может чуть позже, когда решу сама.
Мы выходим еще до рассвета, когда ночной жор стихает и почти все дермоны уже расползлись по норам. Багровый свет еще не взошедшего солнца уже начинает разбавлять ночную темень. Ва волочет тележку, а мы с Фогелем шагаем, позади, прикрывая тылы. Мой дружок немного перебрал вечером и с утра поправился баночкой благословенной гнилушки, которая привела его в фиолетовое состояние духа. Стоит признать, чешуйчатый отморозок само совершенство, если нужно с кем-нибудь немного повоевать. В любом состоянии ему необходима только капелька зловонючей амброзии, чтобы быть готовым ко всему. Я гляжу на точки в рассветном небе над нами. Они еле видны в призрачном багровом сиянии.
Чтобы вы понимали, миры, с которых валится мусор — там.
Так сказал Эразмус вчера. Я пытаюсь сфокусироваться, чтобы их увидеть, но ничего не получается. Маленькие искорки дрожат в ознобе, это все, что я могу разглядеть. Огромные миры, на которых живет много людей. Интересно, они больше Долины? Эти маленькие светлячки. Мои владения тянутся перед нами: огромные поля заросшие травой с редкими рощицами, разбросанными от горизонта до горизонта.
— На каком из них твоя ведьма? — спрашиваю я у колдуна мрачно топающего рядом. У него трясется голова с похмелья, и он осоловело смотрит на меня. Совсем отупел, мой красавчик. Всегда знала, что дружба с драконьим пойлом до добра не доведет.
— Да?
— На каком из них твоя ведьма? — повторяю я и показываю на точки в небе.
— А. Отсюда не видно, — ему отчаянно хочется воды. Видон у м’техника так себе, даже бронепластовые мухи стали вялыми. И теперь кружатся почти у его макушки. Количество их сильно уменьшилось, то одна, то другая снижается и падает в траву.
— Плохо тебе? — участливо интересуюсь я. Фогель обреченно кивает.
— Это фекция, — авторитетно заявляет злопамятный дракон, который подслушивает наш разговор. — Не надо было разевать пасть на чужое. Встало поперек горла, чувачок. Есть большая вероятность откинуть копыта.
Мой чешуйчатый увалень мнит себя великим диагностом, и выдает заключения, даже не оборачиваясь. Эразмус по-детски хмурится и бросает грозный взгляд на противника. Драконья спина выражает презрение лучше тысячи слов. Я немного ускоряюсь, и милосердно сдернув с тележки недопитую бутылку вынимаю зубами пробку, предлагаю колдуну подкрепиться. А потом продолжаю расспрашивать.
— Ну а какой он, этот мир, где живет твоя ведьма?
— Она не моя, — мой собеседник делает большой глоток. Потом вынимает из доспехов прозрачную колбаску, половину от которой протягивает мне. На вкус она так себе, пресная и упругая. Разжевать ее трудно, и она липнет к зубам словно замазка. В качестве закуски эта вещица полнейший дрек. Хуже тех продуктов, что мы находим в выброшенном из окон мусоре. Колдун жалуется, что питался этими колбасками целый месяц, пока торчал перед нашими воротами. Его контора предпочитает экономить на питании сотрудников. Как можно жевать замазку целый месяц я не могу себе представить.
— Мы поссорились пять месяцев назад, — продолжает Фогель, — вернее четыре месяца и двадцать один день назад. Теперь она со мной даже не разговаривает.
Вот это уже интересно. Я хмурюсь, двадцать один день! У него глубокая память, либо глубокая рана на сердце. Второе предположение меня совсем не обрадовало. С такой грустью мой милый м’техник произносит это число. Будто сейчас расплачется. Я пытаюсь произнести про себя: «двадцать один» и расплакаться. Ни черта не выходит.
Тележка впереди нас поскрипывает, любопытный дракон внимательно прислушивается. Я забираю бутылку, тоже делаю глоток и морщусь. Все-таки теплое вино, пусть даже и с зеленой этикеткой, совсем не тот компот. Интересно, когда это все закончится? А главное — чем? Долина стелется перед нами, в этих местах мусор уже старый. Его кучи оплыли и почти доедены слизнями. Трава и деревья поменялись с ним местами и теперь не растут между хламом, а наоборот — хлам лежит в траве редкими местами. Теперь в нем вряд ли можно найти что-то интересное. Только ржавые остовы ф’томобилей и то, что не по зубам слизням.
