— Только искоренением! Искоренением мы войдем в будущее, товарищи, — зло заявил в след неосторожному контрреволюционеру Зиновий Семенович, и немного успокоившись, погладил котика, — будущее такого не стерпит! И стряхнет весь мировой капитал в темные глубины истории. Кто был ничем, тот станет всем! Сбросит оковы старых порядков и заживет красиво!
Упомянутые каким-то бесом порядки заставили оратора опять свернуть в сторону и перейти к религиозным вопросам.
— Вот ты! Да, ты! — обличающий палец товарища Певзнера выделил из толпы глупо хлопающего глазами Леонарда, — ты какой веры будешь, солдат?
— Не верующий я, пан комиссар, не верую ни в Бога, ни в черта, — искренне ответил тот и перекрестился. — Вот те крест святой!
— Хорошо! — одобрил собеседник и неожиданно заключил. — Будешь у нас комиссаром.
Пока ошеломленная толпа волновалась с целью выяснить, кого там за просто так назначили комиссаром, товарищ Певзнер воздел руки, как раввин над ковчегом завета, рукоположил пана Штычку в сан:
— И будешь теперь, товарищ солдат, комиссаром музея мирового капитала! Потому что скоро о нем никто не будет помнить. Но нашим первейшим долгом является то, что мы должны сохранить то, с чем каждый прогрессивный борец обязан бороться изо всех сил. Пусть наши потомки ходят и видят, с чем боролись их отцы!
Выражая восторг, Леонард приветственно помахал веником. Сцена при этом выходила совсем торжественной, вроде той, когда алжирского дея обмахивают опахалом от мух. Хотя те вокруг Зиновия Семеновича не кружились по причине зимы.
«Крупы дадут», — подумалось пану Штычке.
— И наделим мы тебя, товарищ, самыми что ни на есть полномочиями! С мандатом! — добавил комиссар Певзнер. Услышав про полномочия и мандат, толпа ахнула.
«И сала», — подумалось пану Штычке еще раз.
дата публикации:19.01.2024
Я потихоньку учусь ненавидеть. Не так что бы взять и просто возненавидеть отдельный предмет или человека, нет. Но мой список ненависти пополняется изо дня в день. В нем уже два пункта: потолок, который я рассматриваю всю свою жизнь и выходные дни, когда вокруг тишина. Мне десять месяцев и родился я семимесячным. Я никогда не видел свою мать, но где-то там, в глубине моего растущего мозга, который через пару месяцев готовит мне неприятный сюрприз (диагноз, да-да, диагноз, еще непонятый врачами и вряд ли когда понятый мною), живет воспоминание о ней. Не знаю, как это — рожать в четырнадцать. И не узнаю никогда, ведь я же мальчик.
Саша. Так называет меня суетливая медсестра, изредка появляющаяся на фоне потолка, чтобы дать мне бутылочку. Я люблю такие моменты. И улыбаюсь ей, пока еще беззубым ртом. Не уходи, а? Ну, не уходи, что тебе стоит?! Ведь я так ненавижу потолок и тишину. Я не плачу, потому что давно понял, что это бесполезно и глупо. Вместо этого я улыбаюсь. Улыбаюсь всем, кого вижу. Детям с родителями, сменяющими друг друга на соседней кроватке. Врачам, с умным видом, переворачивающим мое небольшое тельце. Сам я тоже умею переворачиваться, но об этом никто не знает, это мой секрет. Я лежу в специально продавленном медсестрами углублении в сетке кроватки, повернуться в нем невозможно. А им лень смотреть на улыбающегося мальчика. Для них все вокруг итак наполнено улыбками. И я ненавижу собственную ненужность, но и не требую ничего. Просто не знаю, что мне нужно от окружающего меня мира, ведь я никогда ничего не имел.
Хотя нет, все-таки у меня кое-что есть. Желтый пластмассовый мишка, наполненный водой. Его мне кто-то подарил. Сунул в руки. Да! Это моя вещь, которую я время от времени верчу перед глазами. Он замечательный и очень яркий. Все медведи желтые и я их заранее люблю, даже не зная, что это за чувство. Ведь меня вряд ли кто-то любит, даже кошка, которая в один из дней заходила в палату. Все кошки полосатые и мурчат.
А иногда желтый мишка падает на пол. Совершенно неожиданно падает, неуклюже вырывается из рук и прыгает куда-то туда, туда, куда я не могу повернуть голову и увидеть. И тогда все — потолок на несколько долгих часов и тихие шаги по коридору.
Вот кто-то зашел. Я улыбаюсь этому человеку.
дата публикации:23.01.2024
От грохота массивной двери шлюза у нас закладывает уши. Ворвавшийся внутрь воздух упруго проносится по толпе, цепляясь за одежды. Волной проносится сквозь собравшуюся толпу. Гулко грохает где-то позади.
— Становимся в очередь! В очередь! — женщина с лицом закрытым прозрачной маской, за которой видны злые карие глаза, устало командует нами. Изможденные поездкой туристы вяло огрызаются и медленно проходят мимо нее.
— Вашу руку, госпожа! — велит она. Ее лицо перечеркнутое сеткой из золотых нитей, утопленных в кожу бесстрастно. Улыбнувшись своей самой прекрасной улыбкой, я протягиваю руку, она сверяется со списком, вспыхивающим на стеклянной поверхности перед ней, а потом мажет мою кисть специальным карандашом. Круг, перечеркнутый двумя прямыми. Который я с интересом рассматриваю, маркер слабо выделяется на коже.
