«Ося, родной, далекий друг! Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство.
Осюша — наша детская с тобой жизнь — какое это было счастье. Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь. Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?
Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоём?.. Наша счастливая нищета и стихи.
Каждая мысль о тебе. Каждая слеза и каждая улыбка — тебе. Я благословляю каждый день и каждый час нашей горькой жизни, мой друг, мой спутник, мой слепой поводырь…
Ты приходил ко мне каждую ночь во сне, и я все спрашивала, что случилось, и ты не отвечал.
Я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня. Знаешь ли, как люблю. Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я — дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать,— я плачу, я плачу, я плачу.
Это я — Надя. Где ты?
Прощай. Надя».
Если бы Дантес и Мартынов промахнулись…
Если бы Осип успел получить это письмо… он бы не умер.
Там, на небе, души не живут поодиночке. Они опять будут вместе. Будут жить — с другими наравне. Жаль только, что никто, ни один поэт еще не подал оттуда ни одного знака, не опустил на землю, не обронил ни одной строки, хотя бы в прозе.
Еще жаль, если он по своей рассеянности не попадет в рай.
Все равно хуже, чем на земле, не будет.
Политика безжалостно подминает под себя все вокруг, иссушает главное — душу.
В воскресенье, 21 марта, в день очередной политической сечи дикторы всех телевизионных каналов, прощаясь, успокаивали растревоженных телезрителей: «Давайте соблюдать спокойствие. Жизнь продолжается».
Продолжается? Вот и показали бы на экране старого человека, живущего в Магадане, сказали бы:
— Сегодня исполнилось 90 лет выдающемуся русскому певцу Вадиму Козину.
Миллионы людей, уставших от страстей, улыбнулись бы.
Нет, опять не коснулись этого имени.
Когда-то было нельзя. Потом — можно, но опасались. Теперь — не до него.
Его прежние юбилеи хоть и проходили на краю земли, как бы в полуподполье и полумраке, все же всегда были озарены верностью сотоварищей и поклонников.
«Дорогой Вадим, сердечно поздравляю и желаю вам всего самого наилучшего, ваш Леонид Утесов».
«Поздравляю вас…» Клавдия Шульженко, сестры Есенина, дочь Шаляпина, командир крейсера «Аврора»…
На этот раз в Магадан отправилась чествовать певца группа знаменитых артистов из Москвы.
«Грамота.
…Конвой строем выводил их из бараков. На развилке останавливали, выкликали несколько человек, которым — налево; остальным — вперед.
Вперед — на лесозаготовки, налево — в клуб.
Он здесь уже полвека. Привык.
Родился в Петербурге в купеческой семье. Мать — цыганка, пела в хоре. Гостями в семье были Анастасия Вяльцева, Надежда Плевицкая. Вадим — единственный мальчик в семье, которого окружали семь сестер, все — младшие.
Сначала выходил на сцену рабочего клуба, затем пел перед вечерними сеансами, в лучших кинотеатрах Ленинграда. «Мой костер», «Дружба» («Когда простым и нежным взором»), «Любушка», «Забытое танго» — эти его песни распевали по всей стране. «Осень» еще не была записана на пластинку, а толпы уже осаждали магазины.
Перед войной пластинки сдавали как сырье для оборонной промышленности. На пластинках же Козина ставился штамп: «Продаже не подлежит. Обменный фонд». Это значит, чтобы купить пластинку Козина, нужно было сдать пять других битых пластинок да плюс заплатить за козинскую вдвое дороже. Целые пластинки в обмен не принимали, тут же о прилавок и разбивали. Вадим Козин долго был единственным, кто не подлежал продаже. Лишь года через два к нему добавили Изабеллу Юрьеву, Утесова, Русланову, Шульженко и Хенкина.
Он заработал для страны денег больше, чем кто-либо. Кто еще? Утесов? Но тому надо было содержать оркестр, а у Козина — гитарист или пианист. Ему аккомпанировал гитарист, еще работавший с Варей Паниной.
Власть Вадима Козина была гипнотической.
