Сборник работ. Девяностые полностью

«Безумцу еврею продлил дни бывший пасечник, зэк Иван Никитич Ковалев. Это знамение, что именно сейчас, когда, сдается, все в нашем доме втянуты в беснование развала и междоусобия, к нам протянулся луч из того барака, загрызаемого тифозными вшами. М. Гефтер, Москва».

Где еще в мире, в каком отечестве у поэзии такая судьба.

«Воронок» развернулся.

Приказали сойти.

Переулок уткнулся

В запасные пути.

Выступают из мрака

рельсы… Скоро гуртом

Мы по ним к вагонзаку,

Спотыкаясь, пойдем.

С сундучками, мешками —

Всем своим, что с собой,

Будет часто пинками

Подбодрять нас конвой.

Это из «Московской поэмы» Наума Коржавина, который в 1947 году был арестован, восемь месяцев провел в следственной тюрьме на Лубянке и затем отправлен в Карагандинскую область. Освобожден в 1954-м по амнистии.

Тих барак с первомайским плакатом,

Небо низкое в серых клочках,

Озаренный мордовским закатом.

Сторожит нас мальчишка в очках.

Юлий Даниэль. Арестован (вместе с Синявским) в сентябре 1965 года, приговорен к пяти годам строгого режима.

«Сосны срубленные» назвал Варлам Шаламов стихотворение, по сути — о своем племени.

Пахнут медом будущие бревна —

Бывшие деревья на земле,

Их ряды укладывают ровно,

Подкатив к разрушенной скале.

Чем живут в такой вот час смертельный

Эти сосны испокон веков?

Лишь мечтой быть мачтой корабельной.

Чтобы вновь коснуться облаков.

Шаламов в первый раз был арестован в 1929 году, второй раз — в 1937-м, в третий — в 1943-м. После лагеря оставался на поселении на Колыме до 1953 года.

…Как мы любим горько, грубо.

Как обманулись мы, любя,

Как на допросах, стиснув зубы,

Мы отрекались, от себя.

И находили оправданье

Жестокой матери своей,

На бесполезное страданье

Пославшей лучших сыновей.

Ольга Берггольц — рупор блокадного Ленинграда. Была арестована беременной. Почти семь месяцев тюрьмы, допросов. Ребенок погиб в утробе.

За что?

Был бы поэт, а вина найдется.

Ольга Берггольц — «за связь с врагами народа». Варлам Шаламов — за распространение текста знаменитого ленинского письма-завещания. Александр Клейн — за то, что в войну попал в плен. Юлий Даниэль — за то, что опубликовался за границей. Анатолий Жигулин — руководил «нелегальной антисталинской организацией — коммунистической партией молодежи». Борис Чичибабин — «за антисоветскую агитацию». Иосиф Бродский — «за тунеядство».

Повезло. Вернулись.

Иду и не верю: неужто невзгоды

Жестокой неволи расстались со мной.

Неужто дождался, дождался свободы?!

А руки привычно держу за спиной…

Александр Клейн. После того, как в войну бежал из немецкого плена, наши органы приговорили его к расстрелу. Расстрел заменили на 20 лет лагерей. Разве не повезло?

Из двух тысяч поэтов и писателей, репрессированных в советское время, полторы тысячи погибли в тюрьмах, лагерях, на пересылках, многие пропали без вести. Печорлаг, минлаг, воркутлаг, ивдельлаг, норильлаг, белбалтлаг, карлаг, берлаг, баллаг, амурлаг, чукотстройлаг, сучанлаг… Ландшафты России, названия почти поэтические — озерлаг, речлаг, луглаг, дубровлаг, степлаг, горлаг…

Это юности знаки:

Дождик… Запах угля…

Конвоиры… Собаки…

И родная земля.

Наум Коржавин. Последний аккорд «Московской поэмы».

Губили весь народ. Ученых, военачальников, священников, рабочих, крестьян. Но трагедию поэта мы воспринимаем острее, чем кого бы то ни было. Конечно, поэт умеет пожаловаться, как никто. Но главная правда в том, что поэт беззащитнее, беспомощнее других, у него нет точки опоры. Пребывание на земле безбытных блаженных Мандельштама или Хлебникова, как скитание безродных слепых, которым для надежности еще и завязали глаза. Блаженных на Руси всегда жалели: божий человек.

Георгий Иванов в «Петербургских зимах» вспоминает психоневролога, лейб-медика Карпинского, который говорил:

— Если отрезать палец солдату и Александру Блоку — обоим больно. Только Блоку в пятьсот раз больнее.