Все остолбенели. И улыбка, и заигрывание — все-все это было шутовским, далёким от человеческого. А слезы, которые вдруг покатились, оказались настоящими. В этот момент все увидели, что он уже старый. Когда Николка упал на кровать, закрылся подушкой и задёргался, захлёбываясь в слезах, в палате все молчали. Никто не знал, что нужно говорить.
— Брось, Николка, — сказал тихо полковник, глотая какие-то таблетки. — Брось, ты ещё себе такую девушку найдёшь…
Утром полковник умер.
Представим, что был бы на земле антипамятник злодейству. Памятник-проклятье. Кто-то обходил бы это место за сотни километров, как проказу, как чуму. А кто-то за тысячи километров приезжал бы сюда специально, чтобы послать проклятье злу, насилию, жестокости, фашизму. Как самому злому злу на земле.
И, может быть, крепче была бы память у людей.
Память — тревожная и смятенная. Как небо перед грозой.
Память — острая и колючая. Как обгорелый сук на ветру.
Память — святая и добрая. Как вечная слава павшим.
Им, отдавшим жизнь за торжество добра и света, благородству, а не злу, ставим мы памятники.
Несколько дней назад я был в Ленинграде. Сейчас там царствуют белые ночи. На Пискаревском кладбище, неподалёку от городского шума и суеты — тишина. Только стонет земля. Над Вечным огнём колышется лёгкими струями воздух, и кажется, что за ним дышат могильные холмы, что вот-вот оживут сотни тысяч погибших ленинградцев.
Нужно, чтобы здесь побывали все. Чтобы все увидели — вот она, арифметика смерти, итог только одного блокадного дня: «20 февраля 1942 год».
Фрунзенский морг — 987 трупов
Свердловский морг — 749 трупов
Василеостровский район — 870 трупов
Куйбышевский район — 680 трупов
Дзержинский район…
Петроградский…
Выборгский…
Смольнинский…
В этот день на Пискаревское кладбище привезли тела 10.043 ленинградцев… Их подбирали на улицах, в подъездах, в цехах, в холодных квартирах… Их везли на санках… и те, кто вёз, тоже падали…
Да простят усопшие живым. Они делали тогда все, что могли.
Теперь я скажу о том, что оглушило меня на Пискаревском кладбище. На гранитной плите одной из братских могил, рядом с пунцовыми гвоздиками лежали… конфеты. Карамель. «Снежок». Три штуки.
Представьте себе — на могиле конфеты! Это значит, ребёнку, погребённому здесь, среди других, они грезились в голодную блокадную зиму. И он так и не дожил до них. Так и не увидел их.
Представьте себе. Вот уже третье десятилетие, как на эту могилу приносят конфеты!
…Память — тревожная и вечная. Иногда я встречаюсь со своим отцом. Он, как в давности, берёт меня на руки, высоко подбрасывает. У меня замирает дыхание.
И тогда я просыпаюсь.
Под навесом стояли люди, прячась от уже стихающего дождя. Они с удивлением смотрели на седеющего человека в очках, на ребят вокруг него, которые вышли из-под навеса на дождь.
— Что они там увидели? — спросил кто-то в глубине навеса.
— Радугу, — ответил другой.
— Вот чудики…— сказал первый.
— Это не чудики. Это ученики Осташинского, — сказал кто-то третий…
Тема урока была «Зима». Художница нарисовала девочку. Стройная до неправдоподобия, снежно-белое платье её растекается широким веером. Похоже, будто не платье стекает вниз до бесконечности, а она, это хрупкое существо, вырастает из светлого веера.
Руки её подняты вверх, взметнулась дирижёрская палочка. Там, наверху, куда упирается конец палочки, куда устремлён взгляд девочки, — там начинается музыка: оттуда льются круги, вначале маленький белый, потом светло-голубой, зелёный, серый, синий, чёрный. Музыкальные круги ширятся, растут, захватывают все пространство.
И там же, далеко наверху, начинается… снегопад.
