Оказывается, этот патефон директор увидел у старушки Огурцовой в сарае и, оказывается, в войну, когда Дима с ребятами тайно слушали Москву и совещались, они для отвода глаз заводили на полную громкость этот патефон. Вот они, и пластинки, — «Брызги шампанского», старые марши и вальсы… Я по старой памяти вставляю ручку, завожу патефон, достаю иголки из тайничка справа. Кузьма Дмитриевич стоит и улыбается: он рад, что в этой маленькой комнатке есть еще один человек, который не забыл то время.
Уже кружится черный, тяжелый диск и сквозь шуршание и треск, издалека доносится голос Шульженко: «Синенький скромный платочек…». Мы терзаем себя старым вальсом, слабея от потусторонней шершавой музыки, и я вижу в глазах директора слезы… Мы слушали, и я знал, что моя самодельная маята — ничто рядом с его мукой. Ведь его война убивала.
Он и был убит — под Кенигсбергом. Разрывная пуля попала в него, и он лежал на мокрой весенней земле. Мимо него, через него шли в атаку наши солдаты, потом через него шли враги, потом — снова наши. За те три дня, пока он лежал, город трижды переходил из рук в руки, и когда какой-то русский солдат на бегу, в атаке, наступил ему на раздробленное колено, и он застонал, оказалось — жив человек, жив. Уже не мертвого, но еще и не живого, снова беспамятного Кузьму Дмитриевича оттащил солдат в сторонку.
Когда он приходил в себя, ему казалось, что сверху на него падают осенние мокрые листья — на лицо, на глаза… А это шел дождь. И была весна. И до Победы оставалось три недели.
У него была гангрена, и ему ампутировали ногу четыре раза…
— А и тогда жить хотелось, — тихо говорит, почти шепчет Кузьма Дмитриевич, директор музея.
— Может, выключить? — глядя на его влажные глаза, киваю я на патефон.
— Нет. Пусть.
Звучит еще один старый вальс, который так и называется — «Воспоминание».
…Конечно, жаль, думаю я, слушая Димин патефон, Димину музыку, жаль, что к старушке Огурцовой все пришло так поздно. И все-таки даже если бы жить ей оставалось один только день, и тогда стоило бороться и добиваться.
Даже ради одного ее дня.
На северо-западе Вологодской области расположился уютно Белозерск. На Белом озере. Отсюда до придорожной деревушки Бечевинка — сорок семь километров.
Здесь убили председателя колхоза. В собственном доме.
Случись это более полувека назад, каждый школьник объяснил бы — коллективизация, враги… А теперь?
Первый раз Николая Шипунова судили за драку — пустил в ход нож. Не Николай еще даже, а Коля — было ему тогда пятнадцать и жил он в Череповце. Срок свой — пять лет — отбыл день в день. На свободе, всего через полтора месяца, снова пьяный, ударил ножом человека. Восемь лет отсидел снова — день в день. Вернулся уже в Бечевинку, к матери. Вернулся под строгий административный надзор Белозерской районной милиции: являться домой не позже девяти, за пределы Бечевинки не выезжать, трудоустроиться, не пить. Схема не сложная. Однако участковый Васюков, на которого возложили надзор за Шипуновым, ездить в Бечевинку на мотоцикле за двадцать километров от дома — отмечать по понедельникам Шипунова — посчитал обузой: исполком сельского Совета присмотрит.
В деревне Николай Шипунов начал жить спокойно, честно. Не пил, одевался подчеркнуто аккуратно. Мать почувствовала поддержку — сын починил обе электроплитки, чайник, патефон. Заготовил на зиму дрова. Наметил крыльцо сделать, навес к нему, крышу починить, забор поставить. Характера, правда, не хватало: не мог долго на одном месте, поколет-поколет те же дрова, не закончит — убежит. Дерганый был, настороженный, любой шорох, чужой звук — он хищно разворачивался.
А надзора не было: пришел в исполком в понедельник — отметили, во вторник — тоже. Стал ездить в Череповец к друзьям — вовсе не отмечался, и тоже тихо. А однажды пришел в исполком пьяненький — расписался, ни звука.
Устроился на работу в Белозерский лесопункт — валил лес. Поработал, бросил. И опять никто не спросил: что, почему?
В это самое время на Шипунова свалились с неба деньги, больше тысячи рублей: в Череповце продали их старый дом. Тут и сломался, стал пить.
…События развивались в прискорбной последовательности. На автобусной остановке посреди деревни ударил пенсионера — просто так, словом не обмолвились. Ударил колхозного газосварщика. Ходил всегда в перчатках, нигде их не снимал: в правой перчатке носил нож.
Деревенька маленькая — семьдесят шесть дворов, он быстро стал хозяином. «Потерпевших» пройдет потом по делу более десятка, кого не тронул — того запугал. В магазине водку ему давали без очереди — вначале продавщица отказала было, но он пригрозил: «Голову сверну, назад смотреть будешь». Из столовой работницы уходили домой, только когда его не было поблизости. Терроризировал всю деревню.
