В доме — эрмитажные, сочных цветов стены, картины, портреты, фотографии. Говорит с довольно сильным акцентом, немудрено, ей было около года, когда покидала Россию.
— Сохранилась фотография — мы входим на пароход в Новороссийске; я на руках у няни, за ней мама и ее дедушка, и рядом дети, кажется, генерала Корнилова. Папа приехал позже, мы поехали в Англию, потом в Бельгию, в Венгрию, опять в Бельгию. Скитались, снимали комнату в гостинице, и везде было очень дорого. В Венгрии нашли летний домик без отопления, зимой мучились. Но и это оказалось для нас дорого. Папа научил меня говорить и писать по-русски, когда мне было четыре года. Он и сам всю жизнь говорил только по-русски, даже когда жил во Франции, понимал по-французски лишь несколько слов. Он все надеялся вернуться в Россию. Во Францию мы приехали в 1926 году, опять комната в отеле, потом небольшая квартирка под Парижем, но через два года и оттуда съехали — не по карману. Папа писал иногда в газеты, иногда книгу издаст — других денег у нас не было.
— А не мог он, генерал, продолжить службу во французской армии?
— Для него это было невозможно. Он считал себя русским и французского подданства не принял. И умер — как человек без национальности.
— А архивы? Мог продать?
— Нет, нет, нет. У него был огромный архив штаба, всего белого движения. Врангель, хотя у него с папой отношения были отвратительные, он папе все потом переслал. И американцы уже тогда давали папе за архив огромные деньги. Но он сказал: «Это — русское, для русских. Когда Россия будет свободна, я все отдам ей». Он держал архив в банке, но это было дорого, и он отправил его на хранение в Прагу… У меня от детства тяжелые воспоминания. Помню, утеряла в магазине десять франков — надо было купить хлеба и масла. Шла домой — ужас! Но папа с мамой не ругали. Мама покупала для меня одежду на «блошином рынке». Мне уже было 15 лет, иду в лицей… у меня единственное пальто было, когда застегнуто — ничего, когда иду — распахивается и все заплаты видно. Иду в лицей и пальто рукой придерживаю.
— Неужели никто из его бывших подчиненных…
— Нет. Он самолюбивый, ни от кого никаких услуг не принял бы. Конечно, возможности были, наверное. Лебедев, бывший министр в одном из папиных правительств на юге России, имел и дом, и автомобиль. Вероятно, сумел вывезти из России кое-что. Но папа даже от маленькой пенсии долго отказывался, только в 30-х годах стал получать. Это частное благотворительное общество поддерживало бывших русских посланников во Франции, и папу в том числе. Отец даже из этой пенсии умудрялся другим помогать. Отложит немного денег и мне пальцем грозит: «Только маме не говори».
— Он сам — потомок крепостных?
— Да, его предки были крепостными крестьянами. Папин отец, Иван, прослужил в армии 40 лет, дослужился до майора, и, уйдя в отставку, ему было уже за шестьдесят, женился на молоденькой польке. Папа почти повторил его путь. Молодым офицером, в Вильно, влюбился в женщину, но она была замужем за чиновником. Звали Елизавета. У нее родилась дочь — Ксения, папа присутствовал на ее крестинах. Потом Ксения выросла, и папа на ней женился. Ему было около 45 лет.
— С кем Антон Иванович общался в эмиграции?
— Ни в какие политические партии и союзы не вступал. Ни с Гучковым, ни с Милюковым дружбы не было. Бывшие офицеры заезжали иногда среди ночи, многие работали таксистами, высадят ночью клиента поблизости, и к папе… Общался с учеными, писателями. Дружил со Шмелевым, Вальмонтом. Но Бальмонт читал часто стихи после питья, и я, маленькая, его боялась, убегала.
— А в войну?
— Он ненавидел Гитлера, уехал из Парижа в Мимизан, на юг Франции, под Бордо, но немцы и туда пришли. Мама, в отличие от отца, знала шесть языков, в том числе английский и немецкий. Она потихоньку слушала сводки с фронта и вела дневник. А папа, когда узнавал, что русские освободили город, радовался и на карте прикалывал булавку. Ему говорили некоторые: «Это твои Советы берут». А он отвечал: «Это русские люди». Я была уже замужем, жила в Париже, но и родители сами, и соседи мне рассказывали, как к дому подъехали две легковые машины, впереди — с белыми колесами. Немецкий генерал, начальник районной комендатуры в Биаррице, в сопровождении трех офицеров вошел в дом. Генерал сказал папе: «Ваш архив доставлен из Праги в Берлин. Мы знаем, что вы пишете историю России, предлагаем переехать в столицу Германии. Там у вас будут другие условия, мы позаботимся». Год шел 42-й, немцы были очень сильны. Папа спросил: «Это приказ или предложение?» — «Нет, что вы! Мы только предлагаем». Папа догадывался, что его заманивали, ему хотели, как генералу Краснову, дать армию против России. «Тогда я вам прямо отвечу — нет!». Мама переводила, а «нет» не стала и переводить, потому что сказано было резко, без перевода понятно. «Что ж, — предупредил немецкий генерал, — из деревни не выезжать!»
