…Но одна все-таки тоска, как дальний отзвук земного мира, опять гложет мою душу… Моя любовь, ирреальная, таинственная… Ведь что-нибудь она значила? Я уже говорил, что и по-человечески, с верой в победу добра, любил Наташу… Но там, на земле, любовь как вид смерти заглушала все… Теперь же, когда факт гибели налицо и все окончательно ясно, здесь — на краю этой будущей бездны — я взываю к Богу, к добру и к моей любви… Наташа, Наташенька, там я никогда не верил в благое, потому что где-то в глубине все смеялось у меня над этой верой, но я верил в тебя, потому что ты… была передо мною и ты мне заменила Бога и добро… Приди, приди сюда, чтобы свершилось чудо и я, озаренный тобою, понял, что все хорошо, все нужно, даже этот крутящийся вихрь уничтожения… Ведь на земле ты никогда не обижала меня, даже в мыслях… Приди, спаси…
Ха-ха-ха!.. Даже здесь, в загробном мире, есть экстаз, момент веры. А сейчас мне все тяжело и противно. Я не знаю, сколько времени прошло на земле, тут другие единицы существования… Но вот блеснул маленький огонек — это пришла сюда Наташа. И как быстро, как чудовищно быстро она распадается. Я еще жив, и даже записки вам диктую, копошусь, а она уже распадается. И даже меня не нашла… Мечется… В сутолоке сознаний-то разве найдешь… Я было вначале пискнул: Наташа… И дрожь по душонке слегка пробежала… Но очень быстро она распадается… Я даже не успею узнать, отчего она умерла: от рака, гипертонии или непроходимости кишок. И как, с кем прожила жизнь…
Скоро и мне конец. Вот когда эти записки оборвутся, так мне конец и будет.
Что же, что еще при жизни так влекло меня к смерти? Почему здесь, за чертой, так все обнажено и реально-метафизично, почему здесь нет теорий, систем, диссертаций, которые порывались бы все объяснить?!
Ах, как страстно верили некоторые из нас, юные, что за гробом нас ждет разгадка жизни… А мне теперь не то что эта, но и земная жизнь еще глуше и непонятней… Ухожу… Гибну… Не узнав ничего из всего, что жгло на земле, ничего о мучившем меня стремлении к смерти. Я не отказался бы от него даже сейчас, начав вторую земную жизнь, ибо в этом стремлении, особенно в форме любви, была заложена возможность выхода за пределы. Но что запредельно этому миру?
Наша земная жизнь? Наши клозеты?
Или, может быть, здесь нет потустороннего? Здесь все реально, как в яме?.. За что же тогда меня мучила на земле эта мистическая любовь-смерть? Где то, к чему она стремилась?
Теперь я, кажется, понимаю, что искать истинно потустороннее надо не по ту сторону жизни, а по ту сторону человеческого сознания… И то, что я принимал за стремление к смерти, может быть, было стремлением к новой, наверное, навеки недоступной сфере, существующей или несуществующей где-то в стороне от обычного течения человеческой судьбы.
Какая же сила создала меня?.. Почему во мне она казалась моей, а по результатам — не моя, а чужая?
Что же в нас вечно? Не ум — ум ограничен; не душа, не индивидуальность — они слишком ничтожны для этого. Но что? Что? Неужели?!. Нет, не может быть. Весь ужас в том, что в течение жизни я не открыл в себе то, что в нас действительно вечно, не увидел его, не познал, не соединился с ним! Пусть оно скрыто в нас, почти непознаваемо, зачеловечно, но оно должно быть…
Прощайте… Мне — конец… Ненавижу… Сумма углов треугольника равна ста восьмидесяти градусам… Производная от sin х равна cos х…
Герой этих записок был существо огромное, тридцатилетнее, непохожее на своих сверстников и, вместе с тем, крикливое, настойчивое. Одним словом, он был удачником. По крайней мере, такое он производил впечатление на всех видевших его. И еще бы: зычный голос, быстрый лошадиный бег, большие увесистые руки, красное, отпугивающее наглостью лицо.
Только одна девочка, хорошо знавшая его, говорила, что он — ужас и только извне таким кажется.
Итак,
Записки человека с лошадиным бегом
Вчера все утро просидел в уборной и задумывался… Господи, куда идтить… В полдня сорвался и побежал… На улице сыро, слякотно и точно мозги с неба падают. Я людей не люблю: кругом одни хари — женские, людские, нет чтобы хоть один со свиным рылом был… У-у… Так и хочется по морде треснуть… Старушонку все-таки я плечом толканул: шлепнулась, но завизжать побоялась: больно я грозен на вид, хоть и трусоват… Извинившись перед следующим гражданином, пошел дальше… Когда я хожу, то очень сурово шевелю ногами и руками… Потому что, если не будет этого шевеления, совсем противно, как бы незачем жить… Кругом люди и люди… А тут все-таки свое шевеление.
Люблю я также на людей смотреть, особенно на верхушки… С часок могу так простоять: народец на меня, бывало, натыкается.
