— Сыграем, — сказал Гнойников и вынул карманные шахматы. Сели на ступеньки. Он обыграл ее три раза, минут за пятнадцать, и на душе опять стало радостно, уютно и привычно тепло.
«Я — великий», — тупо подумал Гнойников.
Ущипнув девочку, пошел дальше. Мысли отгонялись от поражения в прежний свет.
«Это случайность», — икнул он в уме. И мысли парили уже высоко-высоко. «Это случайность», — икнул он.
Поел в своей комнатушке, напряженно-смешно, и появилось истеричное желание завтра же выиграть, взять реванш, чтобы улететь еще дальше, далеко-далеко, в голубые облака недоступности.
Старушка-соседка пристально смотрела на него из щелки дверей.
Следующие два дня прошли как во сне. Две партии отложили с неопределенным положением. Он разбирал их, запершись с Хорёвым. Хорёв все время проигрывал и плакал, скрываясь под стол. Надюша бесшумно приносила котлеты.
Она думала, что если отдастся Пете во время игры, то он победит любого партнера. Почему в шахматы не играют по ночам?
Наступил четвертый день турнира: день доигрывания.
На этот раз Гнойников обмочился за партией.
От мокроты внизу выступили слезы на глазах. Но Гнойников проиграл обе партии. Сердце бешено колотилось, и в мозгу стало наполненно-пусто от сознания собственного ничтожества. Взвизгнув, предложил судье, мастеру шахмат, сыграть с ним матч.
На другой день старичок Никодим Васильевич не узнал его. Наденька дрожала и предложила пойти в загс. Хорёв, одиноко маячивший в стороне, был молчалив и застыл сосулькой.
От страха и инерции Гнойников не пошел в этот день на турнир, вписав себе еще один ноль. Да и надежд больше не было. Оказалось, что проиграл самым слабым участникам. Все было ясно.
За чаем Гнойников совсем распоясался.
— Что делать, как изворачиваться, как жить! — визжал он на всю комнату.
От его загадочности не осталось и следа. Старичок Никодим Васильевич прыгнул и исчез куда-то в соседнее пространство.
— Давай я тебе проиграю, Петя, — угодливо произнес Хорёв.
Надя заплакала и обнажила белые полные руки.
— Ты мне корону на нос не оденешь, — обращаясь к ней, вопил Гнойников. — Я пустой стал… Понимаешь… Пустой… И глупый… Надменности никакой нету… И устойчивости… Эх, убить бы кого-нибудь… Убить!
— Что ты, Петя, что ты, — увивался вокруг него Хорёв. — В тюрьму сядешь… Ты на меня посмотри: как хорошо все время проигрывать! Аюшки! — И Хорёв погладил гнойниковскую ляжку. — Я не то что тебе, а самому Ботвиннику проиграю, — заскулил он, сунув в рот сахарку. — Проиграешь — и так тебе хорошо, тепленько. Во-первых, раз проигрываешь, значит, можно думать, что если б играл как следует, то тогда б выигрывал… У всех… Во-вторых, проиграть ты всегда сможешь, а вот выиграть?.. Так-то спокойней, как в баньке, а?! Петя?.. Мысли!!
Но Гнойников уже не слушал его. Обругав Надюшу, он выскочил на улицу.
«То, что я — великий человек, это дело решенное, решенное раз и навсегда, — непримиримо визжал он всем своим сознанием, бегал по длинным мучевским улицам, то и дело харкая на зеленую свежую травку и на цветы. — Но ведь я — плохой шахматист… А ничего другого делать не умею… В чем же мое величие?!. Как примирить, как примирить?!» — еще исступленней, сжимая кулачки, косясь на небо и облака в них, бормотал он.
Укусил попавшееся ему молодое деревце. Побежал дальше, домой, домой…
Его состояние было расколото на две существующие и в то же время как будто исключающие друг друга половины: одно — прежнее величие, от которого он ни за что не мог отказаться; казалось, само его существование зависит от этого величия; другое — ужас, подавленность и истерическая пустота от сознания краха шахматной карьеры, на которой держалось все это величие. И никакого примирения и выхода он не находил, оставаясь в неразрешенном крике…
Скуля, приполз домой, в конуру. Скрючился под одеялом. И вдруг в комнату постучали. Это была распухшая от слез Надя. Казалось, слезы текли из ее живота и жирных боков. Мягким телом прильнула к рвано-закутанному Гнойникову. Он молчал.
— Петя, Петя, еще не все потеряно, — вдруг завыла она, прижимая его к своему трясущемуся телу. — Воровать будем… Убивать будем… Грабить… Обманывать… Только для себя… для себя…
В груди Гнойникова шевельнулось слабое, гадкое, дрожащее согласие, и он по-собачьи, вытянув руку из-под одеяла, погладил Надюшу…
К утру Надя проснулась и посмотрела на лицо спящего Гнойникова. Оно было сурово, неприступно и величественно, как в былые дни…
Но каково-то будет пробуждение… Что будет дальше?!
Существо я странное, в общем, простое и неприхотливое, но с болезненно-хрустальной, построенной из воображения душой. Живу я в больших опустевших после смерти моих родителей двух комнатах. Мебель и другие внешние предметы в них заброшены и носят отпечаток моего сознания.
