"Сказать или не сказать?!" Анна Карловна пересчитала все тени на стене, почему-то раза два плюнула на пол. Постепенно она стала делать попытки решить, что сказать все-таки нужно. "Ведь если не скажешь, умрешь, тоскливо подумала она. - А если скажешь - выживешь, все так просто и логично", - заключила она, недаром одной из замечательных особенностей Анны Карловны был ум.
Но сколько бы попыток принять положительное решение она ни предпринимала, все они упирались в ее чувство. Она сама толком не могла понять это чувство; оно выражалось только упорным и тягучим: "Не хочу!"
Стараясь уяснить его перед собой, она пришла к тому, что не хочет себя раскрыть из-за того, что тогда вылезет на свет, на глаза людей, ее "бука", что-то родное и глубокое, свое, что никому нельзя показать, что делает ее ей. И вообще она вся обнаружится, как препарированная лягушка.
Но было во всем этом еще что-то, что она не могла выразить даже перед собой. Это было нечто тайное, дурашливое и алогическое, но очень бодрое, хотя и направленное против всей формы жизни, как таковой.
На следующий день она на все махнула рукой и просто плыла по течению.
Приходил еще какой-то врач, но и ему она заявила, что у нее гипертония, и не дала себя осматривать...
Иногда, несмотря на боль, ей становилось нестерпимо весело. "Да кто это сказал, что я умру, - загоралась она. - Ну, положим, во всех медицинских книжках так написано... Но мало ли чего в книжках пишут..."
Но даже в обычные моменты, когда веселье не посещало ее, некое страстное чувство не допускало мысль о смерти до глубины сознания и эта мысль витала где-то на поверхности, как будто речь шла о том, что умрет не Анна Карловна, а кто-то другой. Единственно ее смущало то, что она лишилась такого удовольствия, как еда, и она пыталась компенсировать это тем, что стала усиленно думать...
Иногда Анна Карловна впадала в какое-то совсем сумеречное и фантастическое состояние и тогда строила проекты, как она будет дальше жить, если заворот кишок вдруг сам по себе не доведет ее до смерти, а есть она не сможет...
Никто, за редким исключением, к ней не приходил, и она чувствовала себя страшно одиноко. "Хорошо бы живот отделился от меня и жил сам по себе, думала Анна Карловна. - Он был бы моим хорошим знакомым, собеседником, обедал бы в кресле, спал в шкафу".
В два часа пришла Свищева и принесла обещанное пальто. После ее ухода Анне Карловне пришла в голову шальная мысль, что она была бы весьма красива в этом пальто.
Она заставила домработницу помочь ей одеться и поставить в ногах на кровати большое зеркало.
"Как бы ни была я умна, - решила Анна Карловна, - все равно не мешает быть красивой".
Вообще ее воображение разгулялось, как никогда, и рисовало картину одну веселей другой.
Потом она опять впала в сумеречное состояние, и мысли потекли пустые, далекие, странные, ни к чему не относящиеся...
В пять часов, когда Анна Карловна забылась, снова пришли врачи.
Они осмотрели ее тело и сразу увидели темное, зловещее пятно на животе. Это была гангрена, часть вывернутой кишки сгнивала. Тотчас вызвали "скорую помощь" и Анну Карловну повезли в больницу на операционный стол; по дороге она скончалась.
Новое рождение
Альфред Маратов жил в зловеще-обугленном - на самом деле такой был дизайн - здании на углу Сто девяносто восьмой улицы Манхэттена. Он жил здесь уже четыре года один и числился преподавателем одного захудалого колледжа Нью-Йорка: имел там несколько часов.
В его квартиру на шестом этаже вела сумасшедше-ободранная длинная лестница - лифта не было. Тьма там такая, что он часто натыкался, бредя по ней ввысь, на какого-нибудь дикого соседа. Бедные бродяги окружали его со всех сторон, но он дав но потерял способность их бояться. Возможно, потому его никто и не трогал, если не считать двух-трех ударов в живот и одного укуса.
Квартира была большая, двухкомнатная, но там жили тараканы бесконечное количество тараканов. Они падали с потолка, с окон, заполняли остатки ванной, уплотняли его скромный суп.
Маратову нравилось читать стихи; но поэзию в этой стране никто не любил, кроме тараканов.
Тараканы вовлекались звуками и толпами заполняли стол, за которым он сидел, не оставляя на нем просвета, и слушали, слушали...
Но последнее время Маратову самому уже становились скучны все эти стихи, и он часто засыпал во время чтения, уткнувшись белым личиком в черный стол тараканов.
Никакой ветер не брал его, хотя иногда - через раскрытое в ночь окно в комнату врывался неистовый нью-йоркский ветер.
Жена от Маратова ушла: повесилась два года назад в этой их полуванной, наполненной тараканами. Труп так и похоронили с насекомыми, с тараканом в ноздре и с помощью бульдозера. Маратов провожать ее не пришел: деловой, был занят своими уроками ("Деньги, деньги превыше всего", - твердила ему перед смертью жена, сошедшая с ума за десять дней до повешения).
Маратов чтил отсутствие ее могилы.
