Сошли на станции тихим летним вечером; их встречала истерзанная от слез и ожидания семнадцатилетняя сестра Любимова Наташа, - отец в этом городе жил одиноко, только с дочкой. Сухо поцеловав сестру, Вадим пошел вместе с ней и женой в невзрачный, маленький автобус. Городок был обыкновенный: низенькие дома, ряд "коробочек", дальние гудки, лай собак.
Люди прятались по щелям. Но в автобусе до Вадима долетела ругань. Ругались одинокие, шатающиеся по мостовой фигуры. Несколько женщин неподвижно стояли на тротуаре спиной к ним.
Вскоре подъехали к скучному, запустелому домику.
Ирина была недовольна: успела промочить ноги. Наташа ввела "гостей" в низенькие комнаты.
Опившийся, отекший врач сидел у больного. Увидев вошедших, он тут же собрался уходить.
- Что возможно, я сделал. Следите за ним, - махнул он рукой.
Матвей Николаевич - так звали умирающего - был почти в беспамятстве.
- Ему еще нет и шестидесяти, - сказал Вадим.
Ирина плохо знала свекра, ее напугала его вздымающаяся полнота и странный, очень живой, поросячий хрип, как будто этот человек не умирал, а рождался.
- Отец, я приехал, - сказал Вадим.
Руки его дрожали, и он сел рядом.
Но отец плохо понимал его.
- Наташенька... Наташенька... молодец, ухаживала, - хрипел он.
- Ты как мужчина будешь спать с отцом в одной комнате, - заявила Ирина.
Вадим первый раз пожалел, что он мужчина. Ночью Матвей не раз приподнимался и, голый, сидел на постели. Он так дышал, всем телом, что казалось, впитывал в себя весь воздух. Он действительно раздулся и с какой-то обязательной страстью хлопал себя по большому животу; делал он это медленно, тяжело, видно, ему трудно было приподнимать руку; часто слезы текли по его лицу; но он уже ничего не соображал.
Наконец Матвей Николаевич грузно плюхнулся на бок, и вдруг Вадим услышал, что он запел, запел как-то без сознания, вернее, заныл, застонал что-то свое, похожее на визг резаной свиньи. Но только не с предсмертной истерикой, а с небесными оттенками; в этом поющем визге чудилось даже что-то Баховское.
Вадим встал посмотреть в чем дело, но когда подошел, отец был уже мертв.
Везде стало тихо. Наутро Ирина сказала про себя: "Быстро отделались". Наташенька плакала.
- Останемся здесь на несколько дней, - решил Вадим. - Успокоим сестру. Может быть, удастся взять ее в Москву.
Похороны прошли быстро, бесшумно, как полет летучей мыши. Земля на могиле была красная, мокрая и такая, точно ее месили галошами.
В доме Матвея Николаевича стало еще проще; одна Наташенька рыдала; Вадим слегка напрягая волю, уже занимался своими вычислениями и про себя очень гордился этим. А Ирина даже на похоронах вязала кофту.
Так прошло три дня.
А поздно ночью в комнату, где спала Наташенька, кто-то постучал; дверь приоткрылась, и вошел Матвей Николаич, ее отец.
Когда Наташенька очнулась от обморока, он сидел на кровати и гладил ее белой рукой по голове.
- Я жив, дочка, - сказал он, глядя прямо на нее отсутствующими глазами. - Это был просто летаргический сон. Видишь, я только сильно похудал.
- Папочка, как же ты вышел из могилы, - еле выговорила она.
- Сразу же выкопали, дочка, выкопали. Произошла ошибка. Я был в больнице, - каким-то механическим голосом произнес Матвей Николаич. - Ты не бойся. Вот я и похожу.
И он, приподнявшись, неуверенно, как будто глядя на невидимое, прошелся по комнате, но как-то нечеловечески прямо, никуда не сворачивая.
- Я Вадю разбужу, пап, - пискнула Наташа.
- Разбуди, доченька, разбуди, - спокойно ответил старик.
- Вадя, папа пришел, - улыбнувшись, проговорила Наташа, вбежав в комнату Вадима. Ирина крепко спала.
- Ты что, рехнулась, Наташ, - произнес Вадим, спокойно позевывая.
- Пойди посмотри, Вадим, я сейчас заплачу.
- Э, да тебя трясет. Придется лекарство дать.
Вадим, поискав спички, чтобы закурить, пошел через коридор в Наташину комнату. Сестренка за ним.
Матвей Николаич стоял у окна и ничего не делал; не двигался с места, как статуя.
- Папа... ты!!! - заорал Вадим, и у него начались судороги.
Он не верил даже в существование галлюцинаций; поэтому он видел то, что - по его мнению - невозможно увидеть; это был почти шок.
Стало выводить его из этого состояния неоднократно повторенное объяснение, которое ровным ледяным голосом давал отец.
- У меня был летаргический сон. Произошла ошибка. Меня сразу же откопали, - повторял он.
Слова "летаргический сон", употребляющиеся в науке, оказали почти магическое воздействие на Вадима; он приходил в себя, лишь щека подергивалась.
- Ну, мы так рады за тебя, папа, - проговорил он наконец, словно опоминаясь. - Пойдемте к столу... Наташа, надо бы выпить за папино выздоровление.
Наташа быстро вышла в сад, где погреб, за вином.
Вадим, смущенный, стоял у стола; отец был рядом; лунный свет падал на него.
- Это так неожиданно, - теребя сам не соображая что, бормотал Вадим. Признаюсь, я ничего не смыслю в медицине... Тебя так глубоко закопали... Я математик... Кривизна поверхности...
- Подойди ко мне, сынок, - перебил его старик, правда, без интонации. Мне было так страшно... Дай я тебя поцелую.
