И все же консисторию не устраивала такая формулировка. Она настоятельно рекомендовала оформить ее в подобие нападения на служителя церкви с целью дискредитации местной власти, а как следствие и подрыв духовной жизни мирян, впадение в ересь региона, на котором было изобличено злодеяние, несущее за собой смертную казнь повинных в том граждан, если таковые ими являются…
Или она не устраивала конгрегацию святой канцелярии, в чем, в общем-то, была небольшая разница.
«Если таковые ими являются» и если будет кого искать, ухмыльнулся Див, выпуская дым на панораму открывшейся перед ним улицы.
Больше всего ему не хотелось переступать порог консульства. Но архиепископ не единожды намекал, что может возникнуть скандал, тряся при этом всеми тремя подбородками и щеками в голопроэкции оптической системы индивидуальной связи. Наигранность его желчи читалась между строк как само собой разумеющееся. Но из архиепископа был чертовски плохой актер и заверения в том, что представитель Номмары наравне с остальными подпадает под подозрение, было как-то притянуто за уши.
— И насколько вас хватит, ваша милость, при таких-то нагрузках?
— Чушь, — не понял архиепископ, тряхнул бровями и сузился до размера точки. Она все еще опалесцировала над столом, отражаясь в латунной оковке.
Мотыльки, бьющиеся о раскаленное стекло фонарей, кружились в своем безрассудном танце. Их пульсирующие тела сгрудились вокруг одного столба и начали складываться в мимику Мизели Гранжа. Какой-то фокусник меж разбегающейся по домам толпы поднял руку и помахал. Див покрутил ему у виска, и буффонадская улыбка раскрашенного красным рта сползла с лица подобно оплывшему воску.
…оплывшего воска… из оплывшего воска… нарисованная улыбка… клоун… фокусник… идиот…
Табуретка разлетелась вдребезги. Вспышку гнева было не остановить.
В последнее время с ним начало происходить что-то неважное. Каждый день выпивал из него все силы. Вышелушивал. И теперь он сидел на коленях на кухне полностью опустошенный и немного пьяный от приступа. Он лег спать прямо там, в обломках разбитого им табурета. Не открывал дверь стучавшему хозяину гостиницы, пока тот не ушел, оставил его наедине с самим собой, и зажегшиеся огни жильцов встревоженных его поведением не погасли. Завтра он вновь будет добропорядочным господином, в котором вновь и вновь поднимается ярость, но он тушит ее, и при свете дня она становится совсем незаметной, бледной и бессильной выплеснуться из его крепко сжатых ладоней. Конечно же, он оплатит ущерб. Завтра же он переедет к Полю; и монастырь, чтобы ни говорили, обладает своей особой магией. И ему не придется спать в келье, хотя это самое последнее из удобств, о котором он беспокоился.
Все что не убивает нас, делает только сильнее.
Так сказал один из философов, книгу которого он прочел еще будучи в подмастерьях у Черноборода.
Но от этого хотелось разнести еще что-нибудь. Хотя бы еще одну табуретку.
Служки носились, заметая мантиями свои собственные следы. Одни из них совсем молодые, другие постарше, но все равно еще дети, обращали внимание на его мечи. Он нес их под плечевым сгибом, прижав рукой к боку. В другой руке — вещевой мешок. Эта суета и беготня не могла не радовать его, привнося в жизнь сравнительную отраду перед тем, что когда-то ему доводилось точно также метаться в поисках всего и сразу или того чего нет в природе, но кровь из носу добыть у кого-то надо.
— Брат Поль? — Один из них оступился. Запутавшись в мантии, чуть было не сшиб его по инерции. Шальные глаза клеврета уперлись в нагрудную пластину жилета.
— Нет. Поль.
Он протестующее замахал руками, когда колдун его подхватил.
— Господин Поль еще не закончил. Он там. Он занят, — служка махнул в сторону застекленного шкафа для икон. За киотом виднелась неприметная дверка. Вернее проем в стене. — Пустите. Милсдарь. Пустите. Мне нужно спешить. Господин Поль будет недоволен. А если он будет недоволен, то меня отмудохает отец-настоятель…
— Ах, ты засранец! Разве не знаешь, что богохульствовать в святом месте запрещено?
— Ай, ай, ай, — заголосил служка, ухватившись за ухо. — Пустите, милсдарь, пустите! А сами-то, сами…
Остальные следили за его шагами.
Два клерика в монастыре это чересчур. (Бирк ни за какие коврижки не хотел покупать жилье в городе. Обдумывал всерьез обзавестись хозяйством. А для этого нужны были деньги.) Интересно, досталось ли им от него?
Див запрокинул мешок на плечо.
Судя по тому вниманию, которым он завладел, пока не завернул за угол — да.
— Дева Мария явилась святой Бернандете еще в четырнадцать лет, — продолжал священник, обмакивая тряпицей кожу, разоблаченной, на небольшом постаменте, женщины.
— Тело святой Беаты, почившей в тысяча триста седьмом году, хранится в Вюрнбурге вот уже на протяжении двухсот семнадцати лет.
Священник пододвинул саркофаг, и протянул руку за очередной тряпочкой. Клеврет вложил ему ее в руку.