Сборник сборников полностью

— Слушай дальше, — сказал Ультар. — Мы не желали терпеть рядом с собой живых, несовершенных людей. Они виделись нам глупыми и нелепыми; более того, они занимались изобразительными искусствами и музыкой. Они были смертны. В отличие от нас. Мы их уничтожили потому, что они путались под ногами, занимали место в нашей безупречной Вселенной. А после этого пришлось лгать самим себе. Мы, по-своему, безмерно тщеславны. Как человек выдумал себе бога по своему образу и подобию, так и мы выдумали себе бога, похожего на нас. Не могли же мы допустить, что наш бог подобен человеку, вот мы и уничтожили все проявления жизни на Земле, наложив запрет на всякое упоминание протоплазмы. Мы остались машинами, которые созданы машинами, такова суть, такова истина.

Он закончил свою речь. Все молчали. Наконец Кронт спросил:

— С какой целью ты это сделал? Зачем сотворил несовершенную особь из живой плоти?

— Зачем? — Ультар повернулся лицом к ящику. — Взгляни на это создание, на человека. Он мал и беззащитен. Его жизнь чего-то стоит, хотя бы по причине этой беззащитности. Из своих страхов, тревог и сомнений он и создавал когда-то великое искусство, великую музыку, великую литературу. А мы? Мы не создаем ничего. Какой смысл что-то создавать, если наша цивилизация вечна и не отягощена ценностями? Ценно лишь то, что преходяще, дорого то, что может исчезнуть. Солнечный день хорош для нас только тем, что таких дней — множество, все видели подобные дни, но погода, в силу своей переменчивости, — это одно из немногих проявлений красоты, с которым мы вынуждены мириться. А мы неизменны, потому для нас не существует ни красоты, ни искусства. Смотрите: вот он лежит и видит сны, но скоро проснется. Маленький, мучимый страхом человек, всегда стоявший на волосок от гибели, — он создал прекрасные книги, которые намного переживут своего создателя. Я видел эти книги в запрещенных библиотеках: в них объясняется, что такое любовь, нежность, ужас. А что представляет собою музыка, если не восстание против зыбкости бытия и неминуемой смерти? Какие совершенные творения созданы этими несовершенными существами! У них были возвышенные помыслы и возвышенные заблуждения, они вели войны и делали непростительные ошибки, но нам, совершенным, это недоступно. Действительно, нам недоступна смерть, в нашей среде это редчайшее явление, оно не относится к разряду ценностей. А этот человек знает, что такое смерть и что такое красота, потому-то я и начал опыты с живой материей — чтобы вернуть в этот мир хоть частицу красоты и зыбкости. Только тогда жизнь приобретет для меня смысл, хотя мои скромные возможности не позволят мне ощутить это полной мерой. Он познал радость боли — да-да, боль тоже может приносить радость, ибо не дает забыть о чувствах; он жил, принимал пищу — нам это недоступно; он познал таинство любви и воспитания себе подобных; он познал состояние сна, в котором к нему приходили сновидения — с нами такого не бывает; вот и теперь ему снятся чудеса, каких нам не увидеть и не постичь. А вы стоите перед ним в страхе, вы боитесь всего, что прекрасно и бесценно.

Члены Совета замерли. Кронт обернулся к ним:

— Слушайте, все. Я запрещаю говорить о том, что вы здесь увидели. Никому ни слова. Понятно?

Советники закачались с натужным скрипом.

Спящий зашевелился и дернулся, у него дрогнули веки, шевельнулись губы. Человек просыпался.

— Казнь через коррозию! — завопил Кронт, бросаясь вперед. Взять Ультара! На ржавчину его! На ржавчину!

The Lonely Ones, 1949

Переводчик: Е. Петрова

Шесть вечеров подряд они ужинали у костра, ведя неторопливую беседу. На серебристом боку ракеты, доставившей их в эти края, играли отблески пламени. Издали, с голубоватых гор, их костерок выглядел как звезда, что упала среди марсианских каналов с ясного, застывшего марсианского неба.

На шестой вечер, присев к огню, оба внимательно огляделись вокруг.

— Замерз? — спросил Дрю, отметив, что напарника бьет озноб.

— Что? — Смит осмотрел свои руки. — Да нет.

От Дрю не укрылось, что у Смита на лбу проступила испарина.

— У тебя жар?

— С чего ты взял?

— Тоскуешь?

— Возможно. — Дрогнувшей рукой он подбросил в костер поленце.

— В картишки перекинемся?

— Настроения нет.

Дрю прислушался к учащенному, неглубокому дыханию Смита.

— Материал у нас собран. Съемку делали ежедневно, пробы грунта взяли. Загрузились, считай, под завязку. Может, на ночь глядя и стартуем в обратный путь?

Смит рассмеялся:

— Понимаю, тебе тут одиноко, но не до такой же степени?

— Все, хорош.

Они повозили подошвами по холодному песку. Ветра не было. Ровное пламя костра, подпитываемое кислородом из бортового шланга, устремлялось вертикально вверх.

Под тончайшими стеклянными масками пульсировал тонкий слой кислорода, поступающего из кислородных жилетов, надетых под куртки.

Дрю сверился с датчиком. Запаса кислорода хватит еще на шесть часов. Вполне достаточно.

Он взялся за маленькую гавайскую гитару и начал небрежно перебирать струны, запрокинув голову и глядя на звезды из-под полуприкрытых век.