Перед вами авторский сборник Евгения и Любови Лукиных! Сборник, в котором каждый читатель найдет что-то для себя интересное: начиная от искрометно-озорных притч («Пятеро в лодке, не считая Седьмых», «Отдай мою посадочную ногу!») до едких, почти циничных рассказов («Хранители», «Не будите генетическую память!»), от великолепной сказовой прозы («Словесники») — до безжалостного социального сарказма («Монумент»). Содержание: Евгений ЛУКИН. Затерянный жанр (эссе), стр. 5–6 I. Евгений Лукин Хранители (рассказ), стр. 9-29 Приснившийся (рассказ), стр. 30–35 Delirium Tremens (Страсти по Николаю) (рассказ), стр. 36–49 Там, за Ахероном (повесть), стр. 50-113 Словесники (рассказ), стр. 114–129 II. Любовь ЛУКИНА, Евгений ЛУКИН Пусть видят (рассказ), стр. 133–137 Отдай мою посадочную ногу! (рассказ), стр. 138–150 Спасатель (рассказ), стр. 151–158 Разрешите доложить! Солдатская сказка (повесть), стр. 159–196 Не будите генетическую память! (микрорассказ), стр. 197–199 Авторское отступление (рассказ), стр. 200–209 Пятеро в лодке, не считая Седьмых (повесть), стр. 210–237 Лицо из натурального шпона (рассказ), стр. 238–242 Пока не кончилось время (рассказ), стр. 243–251 Заклятие (рассказ), стр. 252–256 Государыня (рассказ), стр. 257–263 Астроцерковь (рассказ), стр. 264–277 А все остальное — не в счет (рассказ), стр. 278–284 Сила действия равна… (рассказ), стр. 285–293 Право голоса (рассказ), стр. 294–311 Монумент (рассказ), стр. 312–332 Щёлк! (рассказ), стр. 333–337 Строительный (рассказ), стр. 338–352 Летним вечером в подворотне (рассказ), стр. 353–364 Поток информации (рассказ), стр. 365–380 Художник — А. Дубовик.
Ты, Молчун, говоришь больно коротко: только начнешь к тебе прислушиваться, а ты уже и рот закрыл.
Интересные настали в нашей фантастике времена. Роман — плодится, рассказ — вымирает. Лет десять назад в такое даже трудно было бы поверить.
А причина самая обыкновенная — рынок.
Во-первых, рассказом сегодня сыт не будешь. Обдумывается он не менее долго и мучительно, чем роман, а текста в нем — всего-ничего. Кроме того, это — жестокий жанр. В отличие от того же романа промахов автору он не прощает. Тут, как в саперном деле, достаточно одной ошибки.
Во-вторых, рассказ капризен — ему нужен далеко не всякий читатель. Обильно размножившийся ныне пожиратель сериалов, где мысль стоит, а все остальное едет, — прочтя рассказ, обиженно взвоет: «А дальше?..»
А дальше было раньше. Он проглотил текст и, судя по восклицанию, так ничего и не понял. В отличие от грандиозных фантастических эпопей рассказ кончается там, где кончается мысль. Мало того, прочтя его, необходимо приостановиться и задуматься, а это для большинства нынешней публики — острый нож («Я за книжку заплатил, и мне же еще мозги напрягать?»).
Рынок для меня явление страшноватое, но есть у него одна положительная черта: удовлетворив большинство и ища, на ком бы еще заработать, он неминуемо вспомнит о существовании меньшинства. Например, о любителе рассказов, которому тоже читать хочется.
Я давно уже подумывал о сборнике, состоящем целиком из так называемых «произведений малой формы». Проще говоря, из рассказов и коротеньких повестей.
Под одну обложку все это, естественно, не влезло, так что возможна и вторая книга. Не мудрствуя лукаво, я расположил вещи в обратной хронологии и разбил сборник на два раздела: один — написанное в одиночку, и два — написанное в соавторстве с Любовью Лукиной.
Так что добро пожаловать в затерянный жанр!
Сергей Пепельница, скромный, невыдающийся однофамилец великого украинского изобретателя, с хрустом захлопнул дверцу выключенного за ненадобностью холодильника и прислушался к ноющему посасыванию в желудке. Не было уже никаких сомнений: гибла Россия. Гибла безвозвратно. Он понял это еще вчера — сразу же, как только у него кончились деньги. Точнее, сам прикончил — впустую, по-глупому…
Не хотелось бы, конечно, скатываться до скабрезности — и тем не менее стоял конец апреля. Форточка в кухне была распахнута. Внизу бормотал овощной базарчик да слышалась лениво-разухабистая гармоника. Это музицировал известный всему району анархист Гриша. День-деньской сидел он на своем матерчато-проволочном стульчике под черным махновским знаменем и торговал отнюдь не зеленью, но партийной прессой, наигрывая между делом подрывные мелодии, сопровождаемые не менее подрывными текстами:
Эти простые и правильные слова откликнулись в Пепельнице такой страстью, что он тихонько зарычал и медленно скрючил пальцы обеих рук, то ли норовя мысленно придушить кого, то ли взяться за рукоятки воображаемого пулемета.
С ужасным лицом Сергей покинул кухню и почти уже достиг порога неприбранной своей комнатенки, когда почувствовал вдруг, что в доме присутствует кто-то посторонний. Испуганно замер. Голод, скорбь и гнев как рукой сняло. Грабители?.. Между прочим, вполне возможно. Второй этаж, шпингалеты на окнах поломаны и не задвигаются. Однако уже в следующий миг Сергей расслабился, а на устах его возникла и зазмеилась язвительнейшая улыбка. Грабители… Ах как кстати! Сейчас он войдет и спросит их (этак иронично, устало): «Ну и что вы здесь собираетесь грабить?..»
Затем улыбка сгинула. Грабитель-то нынче пошел — какой? Обкуренный, отмороженный, видиков обсмотревшийся: обидится чего доброго да шмальнет! Их ведь сейчас хлебом не корми — дай только курок спустить. Сергей поколебался и — будь что будет! — заглянул в комнату.
По ветхим обоям бродили блики, а возле хромого кресла (единственного предмета роскоши, не вывезенного женой после развода) стоял некто светлый, стройный и с крыльями за спиной. Вполне естественно, что Пепельница остолбенел, ибо ангела он зрил воочию первый и скорее всего последний раз в жизни. В земной, разумеется…
«По мою душу!.. — грянула догадка. — Почему так рано?.. Мне же и сорока нет…»
Но тут видение мигнуло и кануло, успев пробормотать что-то вроде: «Надо же как не вовремя…» — лишь светлые блики, тускнея, продолжали бродить по стенам… Померещилось с голодухи?.. Да нет, какая голодуха! До голодухи вроде бы еще далековато…
Пепельница взялся было за приостановившееся на полутакте сердце, когда, к ужасу его, ангел возник снова.