— Вот и хорошо, — улыбнулась Анна, — а то, вы знаете, мне так как-то… тяжело последние дни. Все эти похороны, соболезнования…
— Ох уж… — глубоко вздохнул Александр, — это понятно.
— Анна налила напиток в стаканы, поставила бутылку и указала длинным пальцем на большую круглую коробку:
— Это термос, там лед. Поухаживайте, пожалуйста, за дамой.
— Так, а… — невольно выдохнул Адашев-Гурский, у него чуть было не вырвалось: «Вы что, мадам, пардон, охренели?! Хороший коньяк замороженной водой разбавлять? Это путь такое пойло американские парвеню какие-нибудь хлебают». Но он сдержался и продолжил: — …нам это запросто. Вам сколько?
— Побольше. Люблю, когда холодное. Александр снял с термоса широкую крышку, взял у Анны ее выпивку и, беря большие кубики льда щипчиками, наполнил стакан доверху.
— Так нормально?
— Да. Как раз так, как я люблю, — благодарно взглянула она на него своими громадными зелеными глазами. — Иначе очень крепко.
— А я… уж извините… просто так, ладно?
— Да уж ладно, — снисходительно улыбнулась она, — пейте как хотите. Я ведь знаю, вам, мужчинам, главное, чтобы все было покрепче, погорячее, так? А уж вкусно, не вкусно… дело десятое, да? Я права?
— Н-ну-у… вообще-то, я бы так не сказал, — замялся Адашев-Гурский. — Просто, в данном случае, мне так привычнее.
— Вот и пейте. Сантэ? — она приподняла стакан.
— Что?
— Это по-французски. Ваше здоровье!
— А… да, да, конечно.-Он поднес стакан к губам и сделал небольшой глоточек, смакуя букет. Поморщился. «Хеннесси» оказался «левым».
«Ладно… — подумал Александр, — интервью ты боишься. Уж я не знаю чего конкретно: того ли, что муженек твой там журналисту мог наговорить, то ли вообще самого факта публикации, которая может привлечь внимание к фирме, к тому, как ее хозяин помер, к тебе самой, в конце концов; и хочешь ты выяснить, что я за фрукт, чего от меня ждать, и можно ли со мной договориться. Для того и все эти твои эскапады — совершенно, казалось бы, неуместные в то время, когда ты, исходя из правил приличия, еще в трауре должна ходить, а не прелести тут свои мне демонстрировать — все это мне понятно. Одного я понять не могу — какого хрена ты меня фальшивым коньяком поишь, а? Только одно этому я вижу объяснение, а именно: за полного придурка ты меня держишь и совершенно не уважаешь. А это что значит? А это значит, что расколем мы всю их поганку, Петька, как гнилой орех. Не такая уж она, эта поганка, скорее всего, и хитрая. Они же нас с тобой за лохов держат».
— Что? — заметив, как поморщился Александр, усмехнулась Анна. — Крепковато?
— Да, — крякнул Гурский, — а вот… закусить?
— Вон там откройте, — показала она рукой. — И мне что-нибудь.
Адашев-Гурский отворил указанную дверцу, за которой высветилось нутро холодильника, и взглянул на содержимое.
— Тут маслины есть и… и еще и оливки. Вам чего? — обернулся он к Анне.
— Ну эти, которые…
— Вы знаете, — осекся он, — я и сам в этом ничего не понимаю. Вам, короче, черненькие или зелененькие?
— Лучше фаршированные, это которые зеленые, они с анчоусом. А черные оливки я не люблю, они с косточкой.
— Вы знаете, я тоже. — Он достал стеклянную мисочку с фаршированными оливками и поставил перед Анной. «А вообще-то эту бурду, — подумал про себя, — впору собственной подмышкой занюхивать».
— Ваше здоровье! — Он залпом выпил свою порцию и очень быстро положил в рот оливку.
— За наше случайное знакомство… — чуть приподняла свой стакан хозяйка дома и сделала из него маленький глоток. Затем она взглянула на Александра и сказала: — Как жаль, что вы никогда не были у нас в доме. Вы давно знакомы с Вадимом?
— Да как вам сказать… — Гурский достал из кармана пачку сигарет. — Вы позволите?
— Да-да, конечно. Я не курю и муж не курил, но я… знаете, мне нравится, когда мужчина курит. Есть в этом что-то… что-то такое мужское, настоящее. И когда в доме табаком пахнет… мне кажется, что атмосфера становится, только вы надо мной не смейтесь, пожалуйста, более… безопасной, что ли. Ну… чувствуется присутствие хозяина. Настоящего. Хотите еще? — она кивнула на бутылку.
— Нет, спасибо, я…
— Не стесняйтесь. — Она налила Гурскому в стакан почти до краев. — Я в последние дни редко с кем вижусь, из дома почти не выхожу. А иногда так хочется вот так вот забыть обо всем… знаете… вы меня понимаете?
— Да, конечно. — Гурский пожал одним плечом и вынул из пачки сигарету.
— Вот и давайте выпьем. Давайте? — Она приподняла свой стакан и посмотрела на Александра долгим взглядом.
— Ну что ж… — Гурский отложил сигарету, чокнулся с Анной, в три глотка опустошил стакан и опять быстро закусил оливкой.
