Не сани летели - телега скрипела, и маленький лес просил подаяния снега у жадных иль нищих небес.
Я утром в окно посмотрела: какая невзрачная рань! Мы оба тоскуем смертельно, не выжить нам, брат мой февраль.
Бесснежье голодной природы, измучив поля и сады, обычную скудость невзгоды возводит в значенье беды.
Зияли надземные недра, светало, а солнце не шло. Взамен плодородного неба висело пустое ничто.
Ни жизни иной, ни наживы не надо, и поздно уже. Лишь бедная прибыль снежинки угодна корыстной душе.
Вожак беззащитного стада, я знала морщинами лба, что я в эту зиму устала скитаться по пастбищу льда.
Звонила начальнику книги, искала окольных путей узнать про возможные сдвиги в судьбе, моих слов и детей.
Там - кто-то томился и бегал, твердил: его нет! его нет! Смеркалось, а он все обедал, вкушал свой огромный обед.
Да что мне в той книге? Бог с нею! Мой почерк мне скупки и нем. Писать, как хочу, не умею, писать, как умею, - зачем?
Стекло голубело, и дивность из пекла антенн и реле проистекала, и длилась, и зримо сбывалась в стекле.
Не страшно ли, девочка диктор, над бездной земли и воды одной в мироздании диком нестись, словно лучик звезды?
Пока ты скиталась, витала меж башней и зреньем людей, открылась небесная тайна и стала добычей твоей.
Явилась в глаза, уцелела, и доблестный твой голосок неоспоримо и смело падение снега предрек.
Сказала: грядущею ночью начнется в Москве снегопад. Свою драгоценную ношу на нас облака расточат.
Забудет короткая память о муке бесснежной зимы, а снег будет падать и падать, висеть от небес до земли.
Он станет счастливым избытком, чрезмерной любовью судьбы, усладою губ и напитком, весною пьянящим сады.
Он даст исцеленье болевшим, богатством снабдит бедняка, и в этом блаженстве белейшем сойдутся тетрадь и рука.
Простит всех живущих на свете метели вседобрая власть, и будем мы - баловни, дети природы, влюбившейся в нас.
Да, именно так все и было. Снег падал и долго был жив. А я - влюблена и любима, и вот моя книга лежит.
x x x
Андрею Вознесенскому
За что мне все это? Февральской теплыни подарки, поблажки небес: то прилив, то отлив снегопада. То гляну в окно: белизна без единой помарки, то сумерки выросли, словно растения сада.
Как этого мало, и входит мой гость ненаглядный. Какой ты нарядный, а мог оборванцем скитаться. Ты сердцу приходишься братом, а зренью - наградой. О, дай мне бедою с твоею звездой расквитаться.
Я - баловень чей-то, и не остается оружья ума, когда в дар принимаю твой дар драгоценный. Входи, моя радость. Ну, что же ты медлишь, Андрюша, в прихожей, как будто в последних потемках за сценой?
Стекло о стекло, лоб о губы, а ложки - о плошки. Не слишком ли это? Нельзя ли поменьше, поплоше? Боюсь, что так много. Ненадобно больше, о, боже. Но ты расточитель, вот книга в зеленой обложке.
Собрат досточтимый, люблю твою новую книгу, еще не читая, лаская ладонями глянец. Я в нежную зелень проникну и в суть ее вникну. Как все зеленеет куда ни шагнешь и ни глянешь.
Люблю, что живу, что сиденье на ветхом диване гостей неизбывных его обрекло на разруху. Люблю всех, кто жив. Только не расставаться давайте, сквозь слезы смотреть и нижайше дивиться друг другу.
x x x
Пришла. Стоит. Ей восемнадцать лет. - Вам сколько лет? - Ответила:
- Осьмнадцать. Многоугольник скул, локтей, колен. Надменность, угловатость и косматость.
Все чудно в ней: и доблесть худобы, и рыцарский какой-то блеск во взгляде, и смуглый лоб... Я знаю эти лбы: ночь напролет при лампе и тетради.
Так и сказала: - Мне осьмнадцать лет. Меня никто не понимает в доме. И пусть! И пусть! Я знаю, что поэт! И плачет, не убрав лицо в ладони.
Люблю, как смотрит гневно и темно, и как добра, и как жадна до боли. Я улыбаюсь. Знаю, что - давно, а думаю: давно ль и я, давно ли?..
Прощается. Ей надобно - скорей, не расточив из времени ни часа, робеть, не зная прелести своей, печалиться, не узнавая счастья...
x x x
Сад еще не облетал, только береза желтела. "Вот уж и август настал", я написать захотела.
"Вот уж и август настал", много ль ума в этой строчке, мне ль разобраться? На сад осень влияла все строже.
И самодержец души там, где исток звездопада, повелевал: - Не пиши! Августу славы не надо.
Слитком последней жары сыщешь эпитет не ты ли, коль золотые шары, видишь, и впрямь золотые.
Так моя осень текла. Плод упадал переспелый. Возле меня и стола день угасал не воспетый.
В прелести действий земных лишь тишина что-то значит. Слишком развязно о них бренное слово судачит.
Судя по хладу светил, по багрецу перелеска, Пушкин, октябрь наступил. Сколько прохлады и блеска!
Лед поутру обметал ночью налитые лужи. "Вот уж и август настал", ах, не дописывать лучше.
Бедствую и не могу следовать вещим капризам. Но золотится в снегу августа маленький призрак.
Затвердевает декабрь. Весело при снегопаде слышать, как вечный диктант вдруг достигает тетради...
x x x
Завидна мне извечная привычка быть женщиной и мужнею женою, но уж таков присмотр небес за мною, что ничего из этого не вышло.
