ПЕРЕВОДЫ
Николоз Бараташвили
МЕРАНИ
Мчится Конь - без дорог, отвергая дорогу любую. Вслед мне каркает ворон злоокий: живым я не буду. Мчись, Мерани, пока не паду я на землю сырую! С ветром бега смешай моих помыслов мрачную бурю!
Нет предела тебе! Лишь прыжка опрометчивость
страстная Над водою, горою, над бездною бедствия всякого. Мой летящий, лети, сократи мои муки и странствия. Не жалей, не щади твоего безрассудного всадника!
Пусть отчизну покину, лишу себя друга и сверстника, Не увижу родных и любимую, сладкоречивую, Но и в небе чужбины звезда моей родины светится, Только ей я поведаю тайну страдания чистую!
Все, что в сердце осталось, - влеку я во мглу голубую, Все, что в разуме живо, - безумному бегу дарую! С ветром бега смешай моих помыслов мрачную бурю! Мчись, Мерами, пока не паду я на землю сырую!
Пусть не ведать мне ласки родного кладбища пустынного, Тени предков со мной не поделятся миром и славою! Черный ворон мне роет могилу средь поля постылого. И останки костей моих будут для вихря забавою.
Не сойдутся родные - простить мне грехи и провинности, Не заплачет любимая - крикнут голодные коршуны! Мчись, Мерани, вперед, за пределы судьбы меня вынеси, Не бывал я покорным и впредь не узнаю покорности!
Пусть отвергнутый всеми и проклятый всеми, умру я. Враг судьбы - презираю разящую силу слепую! Мчись, Мерани, пока не упал я на землю сырую! С ветром бега смешай моих помыслов мрачную бурю!
Не бесплодно стремленье души обреченной и раненой! Мой собрат небывалый продолжит прыжок мой над
пропастью. Неспроста, о Мерани, не зря, не впустую. Мерани мой, Мы полет затевали, гнушаясь расчетом и робостью!
Мчится Конь - без дорог, отвергая дорогу любую. Вслед мне каркает ворон злоокий: живым я не буду. Мчись, Мерани, пока не паду я на землю сырую! С ветром бега смешай моих помыслов мрачную бурю!
Галактион Табидзе
ПОЭЗИЯ-ПРЕЖДЕ ВСЕГО
О друзья, лишь поэзия прежде, чем вы, прежде времени, прежде меня самого, прежде первой любви, прежде первой травы, прежде первого снега и прежде всего.
Наши души белеют белее, чем снег. Занимается день у окна моего, л приходит поэзия прежде, чем свет, прежде Свети-Цховели и прежде всего.
Что же, город мой милый, на ласку ты скуп? Лишь последнего жду я венка твоего, и уже заклинанья срываются с губ: Жизнь, и Смерть, и Поэзия - прежде всего.
ТЕБЕ ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ
Тебе тринадцать лет. О старость этих двух рук моих! О добрый мир земной, где детские уста всех арифметик тринадцать раз смеются надо мной! Я путаюсь в тринадцати решеньях как весело! Как голова седа! Тринадцать пуль отлей мне, оружейник, н столько ж раз я погублю себя. О девочка, ребенок с детским жестом, привставшая над голубым мячом, как смело ты владеешь вечно женским и мудрым от рождения плечом. Я возведен - о точность построенья! причудой несчастливого числа в тринадцатую степень постаренья. О, как, шутник, твоя слеза чиста!
ПЕРСИКОВОЕ ДЕРЕВО
Опять смеркается, и надо, пока не смерклось и светло, следить за увяданьем сада сквозь запотевшее окно.
Давно ли, приминая гравий, я здесь бродил, и на виду, словно букет меж чистых граней, стояло дерево в цвету.
Как иноземная царевна, казало странные черты, и пахли горько и целебно им оброненные цветы.
Его плодов румяный сахар я собирал между ветвей. Оно смеялось - добрый знахарь той детской радости моей.
И все затем, чтоб днем печальным смотреть немея, не дыша, как в легком выдохе прощальном возносится его душа.
И - все охвачено верченьем, круженьем, и в глазах темно. Как будто в небе предвечернем, в саду моем красным-красно.
Сиротства огненный оттенок ложится на лицо и грудь, обозначается на стенах в кирпич окрашенная грусть.
Я сам, как дерево седое, внутри оранжевой каймы над пламенем .и над водою стою в предчувствии зимы.
МЕРИ
Венчалась Мери в ночь дождей, и в ночь дождей я проклял Мори. Не мог я отворить дверей, восставших между мной и ей, и я поцеловал те двери.
Я знал - там упадают ниц, колечком палец награждают. Послушай! Так кольцуют птиц! Рабынь так рабством утруждают!
Но я забыл твое лицо! Твой профиль нежный, твой дикарский, должно быть, темен, как крыльцо ненастною порой декабрьской?
И ты, должно быть, на виду толпы заботливой и праздной проносишь белую фату, как будто траур безобразный?
Не хорони меня! Я жив! Я счастлив! Я любим судьбою! Как запах приторен, как лжив всех роз твоих... Но бог с тобою.
Не ведал я, что говорю, уже рукою обрученной и головою обреченной она склонилась к алтарю.
И не было на них суда на две руки, летящих мимо... О, как я молод был тогда. Как стар теперь. Я шел средь дыма,
вкруг дома твоего плутал, во всякой сомневался вере. Сто лет прошло. И, как платан, стою теперь. Кто знает, Мери,
зачем мне показалось вдруг, что нищий я? - И в эту осень я обезумел - перстни с рук я поснимал и кинул оземь?
Зачем "Могильщика" я пел? Зачем средь луж огромных плавал? И холод бедственный терпел, и "Я и ночь" читал и плакал?
А дождик лил всю ночь и лил все утро, и во мгле опасной все плакал я, как старый Лир, как бедный Лир, как Лир прекрасный.
СНЕГ
