Она смотрела на Пана. Его изумрудные кошачьи глаза горели тем же бешеным огнем, который сжигал сейчас ее сердце. Лира чувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Весь мир переворачивался. Значит, если Серебристая Пыль несет добро, то от нее не надо прятаться! Наоборот, надо стремиться к ней навстречу, надо звать ее, холить, лелеять… Ну конечно!
— Пан, нам тоже нужно… Нам нужно найти этот источник!
Наконец-то Пан услышал то, что хотел.
— Правильно, — подхватил он. — Мы должны опередить лорда Азриела, и тогда…
Они вдруг посмотрели друг на друга, потому что впервые осознали, на что замахнулись. Лира подняла глаза к пламенеющему небу. Она же такая маленькая, оба они настолько жалки по сравнению с мощью и величием вселенной, их знания так ничтожны рядом с приоткрывшимися сокровенными тайнами бытия.
— Вот увидишь, — шепнул ей Пан, — у нас получится. Ведь мы же смогли пройти весь этот путь. Значит, сможем и это тоже.
— Но ведь мы там будем совсем одни. И никто, никто не сможет помочь нам: ни Йорек, ни Фардер Корам, ни Ли Скорсби, ни Серафина Пеккала. Там никого не будет!
— Там будем мы. И мы никогда, слышишь, никогда не будем одни, как…
Он замолчал, но Лира знала, что он хотел сказать: как несчастный Тони Макариос, как осиротевшие альмы в Больвангаре. Мы не одни, потому что мы все еще есть друг у друга, мы все еще одно целое.
— И у нас есть веритометр, — добавила девочка. — Значит, пора. Нужно идти туда, наверх. Нужно искать Серебристую Пыль, а когда найдем — сообразим, что делать дальше.
Мертвая рука Роджера все еще была в ее руке. Лира бережно отпустила ее.
— Мы сможем, — тихонько сказала девочка.
Она повернулась лицом к солнечному свету. Там, позади, оставались боль, смерть и страх. Впереди их ждали опасности, сомнения, страшные, непостижимые тайны. Но они были вместе.
Лира и ее альм оставляли мир, в котором родились. Они посмотрели на солнце и шагнули в небо.
Уилл потянул мать за руку и сказал:
— Ну пойдем же, пойдем…
Но его мать медлила. Она все еще была напугана. Уилл окинул взглядом узкую улочку и сплошные ряды домиков вдоль нее — перед каждым домиком был крохотный палисадник за оградой из барбарисовых кустов, а лучи заходящего солнца сверкали на оконных стеклах с одной стороны улицы, оставляя другую в тени. Надо было торопиться. Скоро люди поужинают, их дети отправятся на прогулку и будут глазеть на них, обмениваясь замечаниями. Мешкать было опасно, но, как всегда, он мог только уговаривать ее.
— Мам, давай заглянем к миссис Купер, — сказал он. — Смотри, вот ее дом.
— К миссис Купер? — с сомнением откликнулась она.
Но он уже звонил в дверь. Для этого ему пришлось поставить сумку, потому что он не хотел отпускать руку матери. Он понимал, что двенадцатилетний мальчишка, вцепившийся в мамину руку, выглядит странно, однако у него не было выбора.
Дверь отворилась, и на пороге возникла сгорбленная фигура хозяйки — от нее по-прежнему пахло лавандой, как в те времена, когда Уилл приходил к ней брать уроки игры на фортепиано.
— Кто это? Уильям? — произнесла старушка. — Я не видела тебя больше года. Что тебе нужно, милый?
— Пожалуйста, разрешите мне и моей маме войти в дом, — твердо сказал он.
Миссис Купер взглянула на женщину со сбившейся прической и неуверенной улыбкой на устах, а потом на мальчика — в глазах его блестели решимость и отчаяние, губы были плотно сжаты, а подбородок выдвинут вперед. И тут она увидела, что миссис Парри, мать Уилла, подвела тушью только один глаз, забыв о втором. На это не обратила внимания ни она сама, ни ее сын. Что-то было неладно.
— Ну что ж… — сказала она и отступила в сторону, освобождая проход в узком коридоре.
Прежде чем закрыть дверь, Уилл посмотрел в оба конца улицы, и миссис Купер заметила, как крепко миссис Парри держится за руку своего сына и как бережно он направляет ее в гостиную, где стояло пианино (понятно, что других комнат он и не знал); а еще она заметила, что от платья миссис Парри слегка отдает плесенью, словно оно чересчур долго пролежало мокрым в стиральной машине, и подивилась тому, как похожи они оба, когда мать и сын сели на диван и вечернее солнце осветило их выступающие скулы, широко расставленные глаза, прямые черные брови.
— В чем дело, Уильям? — спросила старушка. — Что случилось?
— Моей маме нужно пожить у кого-то несколько дней, — ответил он. — Сейчас я не могу ухаживать за ней дома. Но это не значит, что она больна. Она просто немножко расстроена и взволнована, и у нее мысли путаются. За ней совсем нетрудно присматривать. Ей просто нужен кто-то, кто будет с ней ласков, а лучше вас я никого не смог придумать.
Женщина смотрела на своего сына так, будто не понимала, о чем идет речь, и миссис Купер заметила у нее на щеке синяк. Уилл не сводил глаз с миссис Купер, и на его лице было написано страдание.
— И тратиться вам на нее не надо, — продолжал он. — Я взял с собой кое-какую еду — по-моему, этого вполне хватит. Вы и сами можете пользоваться, мама не станет возражать.
