Мейер сразу же заподозрил намек. Уже несколько недель как он особенно чувствительно относится к собственному весу. Началось это после того, когда он узнал, что именно имеет в виду его четырнадцатилетний сын, называя его “Старый Криска”. Небольшое расследование помогло установить, что на школьном жаргоне это означает “толстяк” — достаточно неуважительное прозвище, хотя, возможно, и с примесью симпатии. Он наверняка выпорол бы сына за это, если бы жена его Сара, не заявила, что, может, мальчик не так-то уж и не прав. “Мы ведь не замечаем, что толстеем понемножку, — сказала она Мейеру, — и тебе наверняка не помешало бы немного позаниматься в гимнастическом зале при главном управлении полиции”. Мейер, чье детство прошло под издевательства инаковерцев, уж никак не ожидал подобного удара со стороны того, чьи пеленки когда-то портили ему жизнь. Он подозрительно взглянул на Сэдлера, как на лазутчика вражеского лагеря, а потом неожиданно ему пришло в голову, что сам-то он, если глянуть со стороны, скорее всего просто типичный еврей, помешанный на своем еврействе. Просто нормальный маньяк.
Его подозрения как относительно себя, так и относительно Сэдлера, несколько рассеялись, когда он попал в раздевалку Ассоциации молодых христиан, в которой стоял точно такой же запах, который мог бы стоять и в раздевалке Ассоциации молодых евреев, если бы таковая имелась в этом городе. Как-то сразу убедившись в том, что ничто в мире не рассеивает столь успешно подозрительность и предубежденность, как запах мужской раздевалки при спортивном зале — раздевалки, которой свойственна атмосфера грубоватой мужской дружбы, товарищества и взаимовыручки, Мейер прислонился к шкафчикам раздевалки в ожидании того, когда Сэдлер переоденется в свои гандбольные шорты и продолжит свой рассказ о завещании Тинки.
— Она оставила все своему бывшему мужу, — сказал Сэдлер. — Именно таково ее желание.
— И ничего не оставила дочери?
— Только в том случае, если Деннис умрет раньше Тинки. На этот случай она назначила опекуна, доверив ему распоряжаться имуществом до ее совершеннолетия.
— А Деннис знает об этом?
— Понятия не имею.
— А была ему отослана копия завещания?
— Во всяком случае, я ее не отсылал.
— А сколько экземпляров завещания вы отослали Тинке?
— Две копии. Оригинал его хранится у меня в сейфе.
— Это она сама потребовала, чтобы ей отослали две копии?
— Нет. Но мы обычно отсылаем по две копии завещаний всем завещателям. В большинстве случаев люди любят иметь у себя под рукой запасной экземпляр на тот случай, если возникнет необходимость поправок, а второй, как правило, держат в сейфе своего банка. По крайней мере, такова практика.
— Мы весьма тщательно обыскали квартиру Тинки, мистер Сэдлер, но так и не нашли копии ее завещания.
— В таком случае, можно предположить, что она и в самом деле отослала ее своему бывшему мужу. И ничего странного я тут не вижу.
— Неужели?
— Видите ли, отношения между ними сохранялись самые дружественные. А кроме того, он ведь действительно является единственным наследником. И легко можно предположить, что Тинка желала поставить его об этом в известность.
— Ага, — задумчиво произнес Мейер. — А насколько велико это наследство?
— Ну все, что у нее имеется — это картина.
— Как это понимать?
— Я имею в виду картину Шагала.
— Простите, я все-таки не понимаю.
— Я говорю о картине художника Шагала. Тинка приобрела ее несколько лет назад, когда она начала наконец зарабатывать хорошие деньги. Я полагаю, что сейчас эту картину можно оценить примерно в пятьдесят тысяч долларов.
— Это вполне приличная сумма.
— Верно, — сказал Сэдлер. Он уже облачился в шорты и сейчас старательно натягивал перчатки, всем своим видом показывая, что ему пора выходить на площадку. Однако Мейер решил игнорировать все эти намеки.
— А как насчет всего остального имущества? — спросил он.
— А это и есть ее имущество.
— Как это?
— Картина Шагала и составляет содержание ее завещания или ту часть его, которая представляет собой значительную ценность. А остальное — это мебель, кое-какие ювелирные изделия, предметы туалета и прочие мелочи, но, уверяю вас, все это не представляет собой сколько-нибудь значительной ценности.
— Погодите, мистер Сэдлер, я чего-то тут не понимаю. Насколько мне известно, Тинка Закс зарабатывала около ста пятидесяти тысяч долларов в год. Неужели вы всерьез утверждаете, что к моменту своей смерти все ее имущество или капитал оказались вложенными в картину Шагала, которая оценивается в пятьдесят тысяч долларов. Как такое могло произойти?
— Не знаю, но именно так обстоят дела.
— И чем вы можете объяснить это?
— Ничего не могу вам сказать. Я ведь не был консультантом по вкладыванию ее капитала, я был всего лишь консультирующим ее юристом.
— Но в качестве такового вы ведь наверняка попросили ее определить состав ее имущества при составлении завещания, правда?
— Правильно.
— Ну, и как же она сама определила его?
— Именно так, как я и сказал вам только что.
— А когда это было, мистер Сэдлер?
— Завещание было составлено двадцать четвертого марта.
