В 9.15 из лаборатории прислали фотокопию письма. Бернс созвал у себя в кабинете совещание. Он положил письмо на середину стола и вместе с тремя другими детективами принялся внимательно изучать его.
— Что вы об этом думаете, Стив? — начал Бернс. Он спросил первым Стива Кареллу по многим причинам. Прежде всего потому, что считал Кареллу лучшим в своем отделе. Безусловно, Хейз тоже начинает показывать себя, хотя после перевода с другого участка у него поначалу что-то не ладилось. Но все равно Хейзу, считал Бернс, еще далеко до Кареллы. Во-первых, независимо от того, что Карелла хорошо знал свое дело и слыл грозой правонарушителей, Бернс питал к нему личную симпатию. Он всегда помнил, что Карелла рисковал жизнью и даже едва не погиб, разбирая дело, в котором был замешан его, Бернса, сын. И теперь для него Карелла стал почти вторым сыном. А потому, подобно всякому отцу, ведущему с сыном одно дело, ему прежде всего захотелось услышать мнение Кареллы.
— У меня своя теория насчет людей, которые пишут такие письма, — сказал Карелла. Он взял письмо и посмотрел его на свет. Это был высокий, обманчиво хрупкий мужчина, во внешности которого не было и намека на мощь, но чувствовалась сила. Слегка раскосые глаза и чисто выбритые щеки подчеркивали широту скул и придавали лицу что-то восточное.
— Выкладывайте, Стив, — сказал Бернс.
Карелла постучал пальцем по фотокопии.
— Прежде всего я задаюсь вопросом: зачем? Если ваш шутник замышляет убийство, он не может не знать, что за это положено по закону. Чтобы избежать кары, убивать надо тихо и незаметно, — это ясно. Но нет. Он посылает нам письмо. Зачем он посылает нам письмо?
— Ему так интересней, — сказал Хейз, который внимательно слушал Кареллу. — Перед ним встает двойная задача: расправиться с жертвой и остаться безнаказанным, несмотря на поднятую им самим тревогу.
— Это один вариант, — продолжал Карелла, а Бернс с удовольствием наблюдал, как два детектива удачно дополняют друг друга. — Но есть и другой. Он хочет, чтобы его поймали.
— Как тот мальчишка Хейренс несколько лет назад в Чикаго? — спросил Хейз.
— Точно. Помада на зеркале. Поймайте меня, прежде чем я снова убью. — Карелла опять постучал пальцем по письму. — Возможно, он тоже хочет, чтобы его поймали. Возможно, он боится этого убийства как огня и хочет, чтобы мы поймали его, прежде чем ему придется убить. А вы как думаете, Пит?
Бернс пожал плечами.
— Это все домыслы. Так или иначе, мы все равно должны его поймать.
— Знаю, знаю, — сказал Карелла. — Но если он хочет быть пойманным, то это письмо приобретает особый смысл. Вы понимаете?
— Нет.
Детектив Мейер кивнул.
— Я понимаю тебя, Стив. Он не просто предупреждает нас. Он дает нам зацепку.
— Вот именно, — подтвердил Карелла. — Если он хочет, чтобы мы остановили, поймали его, письмо должно нам в этом помочь. Оно укажет нам, кого должны убить и где.
Он положил письмо на стол.
К столу подошел детектив Мейер и углубился в письмо. Он обладал редким терпением и потому рассматривал письмо долго и очень тщательно. Надо сказать, что его отец обожал всякие шутки и розыгрыши. И вот он, Мейер-старший (звали его Макс), с удивлением узнает, что его жена ждет ребенка, хотя в ее возрасте об этом давно пора забыть. Когда новорожденный появился на свет, Макс сыграл с человечеством, а заодно и со своим сыном невинную шутку. Он нарек младенца Мейером, что в сочетании с фамилией Мейер давало полное имя Мейер Мейер. Шутка, несомненно, относилась к числу шедевров. Так считали все, за исключением, возможно, самого Мейера Мейера. Мальчик рос в религиозной еврейской семье; в районе, где почти не было его соплеменников. У детей принято выбирать козла отпущения и вымещать на нем ребячью злобу, а где еще найдешь такого, чтобы его имя позволило сложить замечательную песенку:
Сожжем Манера Манера — Спалим жида и фраера.
Справедливости ради надо сказать, что свою угрозу они в исполнение не привели. Тем не менее, в свое время бедняге перепало немало тумаков, и столкновение с такой вопиющей несправедливостью породило в нем необычайное терпение по отношению к окружающим.
Терпение — довольно обременительная добродетель. Возможно, на теле Мейера Мейера не осталось следов увечий и шрамов. Возможно. Но волос на голове у него тоже не осталось. Лысый мужчина, конечно, не редкость. Но Мейеру Мейеру было всего тридцать семь лет.
Терпеливо, внимательно он рассматривал сейчас письмо.
— Не так уж много в нем сказано, Стив, — проговорил он.
— Прочтите вслух, — попросил Бернс. «Сегодня в восемь вечера я убью Леди. Ваши действия?»
— По крайней мере, здесь говорится — кого, — сказал Карелла.
— Кого? — спросил Бернс.
— Леди.
— И кто же это?
— Не знаю.
— М-м-м.
— И непонятно, как и где, — сказал Манер.
— Зато указано время, — вставил Хейз.
— Восемь. Сегодня в восемь вечера.
— Стив, ты действительно думаешь, что этот тип хочет быть пойманным?
— Честно говоря, не знаю. Я просто предлагаю версию. Но одно я знаю точно.
— Что именно?
— Пока нет результатов экспертизы, можно начать с того, что у нас есть.
Бернс взглянул на письмо.
— И что же у нас есть?
