В наши первые репетиции в то время, я вообще не приносил никакой пользы. У меня не было привычного драйва или желания рождать какие-нибудь идеи и стихи. Всё это по-прежнему было во мне, но всё было смешанным и оцепенелым. Мы написали немного музыки для третьего альбома, песни четыре или пять, но нам нужно было больше. Вся группа страдала из-за того, что мы с Хиллелом сидели на наркотиках, но всё бремя ответственности перекладывалось в основном на меня, потому что на репетициях я буквально спал.
Однажды я пришёл на репетицию, а Джек, Хиллел и Фли, эти три парня, которые любили, возможно, больше, чем кто-либо на этой земле, сказали: “Энтони, мы выгоняем тебя из группы. Мы хотим играть музыку, а ты, видимо, нет, поэтому тебе придётся уйти. Мы найдём нового вокалиста и будем продолжать, поэтому мы тебя выгоняем”.
У меня в голове на секунду всё прояснилось, я понимал, что у них есть все права, чтобы уволить меня. Это был очевидный шаг, как ампутация грёбаной ноги из-за гангрены, во имя спасения остального тела. Я просто хотел, чтобы меня помнили и признавали за те два или три года, которые я провёл в Red Hot Chili Peppers в качестве одного из основателей группы, парня, который создал что-то, записал два альбома, несмотря на то, что будет после меня. Часть меня действительно хотела уйти из группы. Но то, что у меня больше не будет никакой ответственности, и я смогу отрывать и принимать наркотики с Ким, сильно облегчало для меня это решение.
К их изумлению, я пожал плечами и сказал: “Парни, вы правы. Я прошу прощения за то, что не давал группе того, что должен был всё это время. Мне очень стыдно, но я хорошо всё понимаю и желаю вам, парни, удачи во всём”.
И я ушёл.
Как только я перестал быть обязанным перед кем-либо отчитываться, мои дела начали идти всё хуже, хуже и хуже. Ким и я просто забылись. Отчаяние овладевало нами, мы были должны много денег наркодилерам во всём Голливуде. Поэтому из её дома, который был не далеко от окраины Лос-Анджелеса, мы начали ходить в знаменитые наркотические районы, в основном это были Шестой и район Союз. Мы ходили по улицам и знакомились с всякими прохожими. Я практически сразу встретил там одного талантливого чувака, который мог достать всё, что нужно. Он был натуральным уличным парнем, бесконтрольным и безумным наркоманом, который ловко вращался в наркотическом мире латинских окраин. Он стал нашим проводником ко многим другим связям. А жил он всё ещё со своими родителями в маленьком деревянном доме. Этот парень был с головы до ног покрыт следами от уколов, нарывами и всякими болезнями, но он был отличным мастером всех углов в окраинных районах. Ким и я всегда были этакими мелкими панковкскими покупатели с маленьким бюджетом, но он всегда обращался с нами, как следует. Мы доверяли этому парню. Мы покупали дозами героин и кокаин, заходили на пару кварталом вглубь этих жилых районов и принимали всё прямо на улице. Мы всё ещё были уверены в своей непобедимости и невидимости и думали, что нас не тронут.
Спустя неделю после того, как меня выгнали из группы, для меня настал очень грустный определяющий момент. Я разговаривал с Бобом Форестом, и он сказал мне, что моя бывшая группа была номинирована на звание лучшей группы года в Лос.-А. на ежегодной музыкальной премии газеты L.A. Weekly. Для нашего уровня это было сродни номинации на Оскар, по этому это было очень захватывающе. Боб спросил меня, собирался ли я пойти на церемонию. Я ответил ему, что я даже не разговариваю с парнями, поэтому не представляю, как туда заявлюсь.
Но награды имели место быть в здании Театра Искусств, классическом старом месте недалеко от окраины города. Совершенно случайно в тот самый вечер я находился в том же районе, пытаясь купить на свои деньги больше наркотиков, чем мне хотели за них дать. У меня оставались последние десять долларов, это вызывало у меня не очень хорошие ощущения, потому что в такой вечер хотелось полностью улететь, а я был всего лишь под лёгким кайфом. Я помню, что принимал спидбол с какими-то дилерами из банды, как вдруг вспомнил о проходящем в то время празднике L.A. Weekly.
Я втиснулся в вестибюль театра со слегка затуманенным взором. Внутри, казалось, было необычно темно, и не было ни души, потому что шоу было в самом разгаре. Двери в главный зал театра были открыты, поэтому я проскользнул в одну из них и начал искать в зале своих бывших друзей по группе. Естественно, они сидели где-то в первых рядах. Я и минуты не пробыл там, как наткнулся на кого-то, кто сказал мне: “Парень, ты не должен быть здесь. Тебя, вероятно, будет очень грустно”.
