Ты случайно не знаешь, почему люди, когда встречаются, говорят о всякой ерунде? Сплетничают, хвастаются, жалуются на правительство, мужей, жен и детей, на болезни и начальство, на холод, жару и скуку? Почему теперь совсем не принято, если ты не ученый или не политик, вести дискуссию на тему мироздания просто ради удовольствия, как шахматную партию. Или партию в теннис. Подаешь аргумент, подкручивая его небанальными сравнениями, оппонент красиво отбивает подачу неизвестным фактом, твоя мысль от неожиданности ныряет в глубину и, словно покрытую водорослями античную амфору, извлекает из памяти цитату великого философа. Какое колоссальное удовольствие можно испытать, глядя в удивленные глаза своего визави! Или, наоборот, смеясь, сдаться на милость победителя, с удовольствием признавая мощь его интеллекта и чувство юмора! Это ведь похоже на флирт, где нет цели выйти замуж или разрушить семью, а есть просто удовольствие от обмена флюидами, которые раскрашивают день яркими красками. Похоже, мы совсем разучились вести дискуссии и флиртовать, потому что грань эта гораздо тоньше, чем спор и съем. Потому, что это процесс, а не результат.
И я собираюсь насладиться процессом.
Эй! Вы еще здесь? Не уснули? Так вот, через это «Сверх-я» мы подключаемся к Мировому Разуму, и кто-то видит таблицу, в которой химические элементы выстраиваются в периодическую систему, а кто-то слышит и записывает кантаты и фуги.
Может, это и есть то, что называют вдохновением, ты не знаешь, откуда это берется, у тебя в голове или откуда-то извне. Ты быстро записываешь только что родившиеся мысли, облекая их в слова, и понимаешь, что, возможно, ухватил какую-то информацию из концентрата бытия, и она тебе дается в той форме, которую ты способен переварить. Может, все песни и стихи – это закодированные послания? Почему Пушкин писал, как дышал? Почему, когда звучит музыка Баха, я чувствую себя инструментом, который настраивает пожилой настройщик в камзоле и длинном парике, в белых чулках, обтягивающих все еще мясистые икры, и в туфлях с большими золотыми пряжками, из-под которых выпирает искривленная подагрическая косточка. Вот он слегка ударяет деревянной палочкой по моим душевным струнам, берет специальный ключ и подтягивает колок. Струна сначала как будто ноет, никак не может стать на место, растянуться до состояния гибкого ивового прутика или, наоборот, выпрямиться, подтянуться, как мы выпрямляем спину от радости, что наши унижения и горести закончились. Но старик знает свое дело, спокойно сдувает с деки пыль разочарований, еще подкручивает, и струна, наконец, ухватывает нужную частоту и начинает звучать чисто и звонко, как ручеек.
Ведь жизнь – это процесс, результат которой – смерть.
Когда в голове сумбур – я сажусь за свое старое белорусское пианино, которое помогло мне пустить корни в Москве, и начинаю в миллионный раз играть прелюдию до минор, ХТК, 1-й том. Оттачивать технику, постепенно вживляя свое тело и сознание в структуру музыки. Она совершенна по мысли и по форме. Это камертон. Камертон гармонии. Ты его слышишь и постепенно успокаиваешься, начинаешь резонировать с космосом, с богом, с гением, который тебя, глупую и суетливую, берет под свое крыло и говорит: «Займись делом, дорогуша, вот позанимайся пару часов и поймешь, что тебе нужно».
Я так и делаю. Прелюдия играется в очень быстром темпе, там суетиться вообще не получится – не сыграешь. Ни одного лишнего движения ни пальцев, ни кисти, все должно быть ювелирно выверено, как движения канатоходца. Я воспринимаю занятия на инструменте как медитацию. Не нужно сосредотачиваться на своем пупке. Можно сосредоточиться на музыкальной фразе. Очистить сознание, убрать все мысли и попытаться все, что чувствуешь, поместить в музыку. В свои ленивые и неловкие пальцы. Играть один и тот же пассаж, покуда не уйдет косноязычие и не польется чистая и прекрасная музыкальная речь. И несмотря на быстрый темп, она не будет суетливой, не будет ничего лишнего. Все просто. Но понимание, что лишнее, а что нет, приходит зачастую гораздо позже, чем это необходимо. Великие таланты имеют это знание при рождении, остальным приходится долго шлифовать мастерство.
В моей душе есть разные струны, басовые звучат основательно, это фундамент – здоровье, печень там, селезенка, сердце, наконец. Вы не замечали, с каким низким звуком оно бьется?
Если ненадолго задержать дыхание и опустить голову, можно неожиданно для себя заметить, как под левой грудью, еле заметно, ритмично вздрагивает тоненькая и мягкая, как щенячье брюшко, пестрая штапельная ткань, из которой сшит незамысловатый сарафанчик на тонких бретельках. Низкие частоты способны пройти даже через грудную клетку.
Горячая кровь тоже шумит низко, словно кипящая лава, бурлит, струится по сосудам – ей нельзя останавливаться, а то застынет и закупорит все на свете.
