Папа заказал себе несколько горячих блюд. Затем просил коньяк. Спустя некоторое время потерял над собой контроль. Громко говорил, курил прямо за столом рядом со мной. Постоянно шутил, рассказывал истории о своём бизнесе. Расспрашивал, как мои дела.
Я радовалась, сидя с ним рядом. Правда, меня расстраивало, что он выпивал при мне.
Он всё говорил и говорил, наклонялся ко мне: потрепать по плечу, крепко обнять. В нос бил запах горького табака. Едкий дым сигарет клубился мне в лицо, слезились глаза.
Стопки выпиты, еда съедена, разговоры в затуманенном сознании закончены, музыка утихла. Официанты расходились. В ресторане наступила полная тишина.
Тогда я осмелилась спросить прямо:
– Пап, скажи, а ты меня любишь?
– С чего такие вопросы, дочка? – засмеялся папа, потирая подбородок.
– Просто мама… – начала я, но не успела закончить.
Он меня перебил:
– Лира, ты маму не слушай сильно.
Он снова засмеялся, но негромко. Посмотрел на меня серьёзно, вмиг отрезвев.
Внутри вдруг всё замерло, будто сейчас решится моя судьба.
– Если честно, Лира, ты уже большая, – продолжил папа. – Думаю, ты поймёшь отца. Твоя мама очень хотела ребёнка. Я был молодой. У меня тогда уже был сын, твой сводный брат Андрей. Я понимал: второго ребёнка мне сложно обеспечивать. Об этом честно говорил твоей маме. В результате дал слабину, поддался на её уговоры, хотя вот тут… – с силой ткнул пальцем себе в левую сторону груди, – сердцем понимал: не готов, но родилась ты… – он остановил рассказ и вздохнул: – Ребёнок – большая ответственность. Сложности с работой, с жильём, понял: не смогу нас прокормить. Славно, что ты родилась, красивая и умная, но я не хотел твоего рождения, был не готов. Понимаешь меня теперь?
Его ответ настолько пронзил моё сердце, растоптал душу. Я заплакала, не сдерживая себя. Молчаливые слёзы стекали по щекам, гроздьями падали на летнее платье в горох. Он молча смотрел на меня, не пытаясь утешить.
Спустя некоторое время я встала и попросила отвезти меня домой. На улице темнело. На такси он отвёз меня домой. Мы попрощались. Навсегда.
Мне было тогда 11 лет. Прошли годы, я повзрослела. До сих пор не знаю о его судьбе: после нашего переезда в Россию папа ни разу не давал о себе знать, не помогал материально.
В Перми часто вспоминала о нём. Мечтала его увидеть. Спрашивала маму, известно ли ей что-нибудь, но она не понимала моего интереса, ругалась. Я оставалась неуслышанной. Отца любила таким, какой он есть: пахнущий табаком, разгорячённый и весёлый, отказавшийся от меня. Я продолжала его любить. Не держала на него обиды, отпуская всё плохое из памяти.
Когда мне исполнилось семь лет, в моей жизни появился новый папа. В то время пока ещё виделась с родным отцом. Мама всё равно хотела, чтобы её мужчину я называла папой. Внутри меня скрывался дикий протест. Не считала дядю Яшу своим отцом. Мои попытки отвертеться заканчивались тем, что отчим устраивал скандал маме. Она, сдаваясь под его натиском, ругала меня и в конечном итоге заставляла называть его папой.
Не понимала, зачем меня заставляют? Я дядю Яшу не считала и не считаю папой. Отлично помнила родного отца и знала, что он у меня есть. Попыталась объяснить маме своё возмущение, она нервно ответила:
– Пойми: важен не тот, кто родил, а кто воспитал. Дядя Яша для тебя делает гораздо больше, чем твой родной отец.
Ответить ей я ничего не смогла.
Воспитывал он меня очень жёстко, строго. В чём-то переходил все грани разумного, применяя физическое наказание, насилие, всячески оскорбляя.
Однажды ему не понравилось, как я ем макароны. Мама никогда не делала замечаний по этому поводу. Я ела так, как мне было удобно: втягивала макаронины в рот, напрягая щеки. В этот раз я тоже ела именно так. Мне казалось, так вкуснее. Тем более мама сидела рядом.
Дядя Яша сел за стол и недружелюбно покосился на меня.
Я подумала: мало ли, растрёпанная, и поправила хвостик.
– Не трогай волосы за столом, – резко сказал он, не глядя на меня, смешивая соус с макаронами.
Я убрала руки от волос и продолжила обедать. «Наверное, он просто не в духе. Так бывает», – подумала я.
Вдруг он резко схватил столовую ложку, лежащую на столе, и ударил ею мне по лбу.
– За что-о-о? – тут же заплакала я.
Мне было 8 лет. Удар был сильный.
Слёзы потекли по моим щекам непроизвольно, моментально застилая глаза. От слёз фигура дяди Яши напротив превратилась для меня в бесформенное пятно.
– Сколько раз повторять: ешь нормально! Что ты как свинья? Следует наматывать макароны на вилку, придерживая ложкой, есть как человек! – показывая, как надо делать, кричал он.
– Яша, – тут же сказала мама.
Я замерла с открытым в рёве ртом: мама вступилась, значит, она меня защитит.
– Что «Яша»?! Скажи, что я не прав! Ей сколько раз было сказано? А? Достаточно, считаю. Зато запомнит накрепко.
Я перестала реветь. Истеричные всхлипы всё равно прорывались из моей груди. Пыталась вернуться к макаронам, но из-за слёз в горле они казались мне совсем невкусными.
– Ну, ложкой по лбу – уж как-то слишком… – слабо произнесла мама. – Ребёнок ведь.
