— Что ты видела там, девочка, когда мы пролетали над городом. Я помню твой страх. Расскажи!
Янника смутилась, потому что все взгляды теперь были прикованы к ней. Словно её впервые рассмотрели сейчас все сидящие, словно до этого она была невидимкой, а сейчас её выставили на всеобщее обозрение голой. Но… Нужно было отвечать. И Янника, разжав ладошки, собранные непроизвольно в кулачки, стала говорить:
— С Западной стороны, Верховная, на город идёт большая беда… Огромная… Месяц — два… и она будет здесь! И мне кажется, ни одна иллике не сможет её остановить… да простит меня Снежная дева!
— Что за беда?
— Мне то неведомо!
Никто из сидящих за столом не усомнился в правдивости слов иллике. Ибо иллике не умели лгать. И лишь правитель, чувствуя нутром, что сегодня истекает не только старый день, а сегодня приходит конец его безграничному правлению, его паутине из слов, интриг, подкупа и страха, налился красным цветом негодования. Он чувствовал, что с каждым новым словом Верховной приходит конец всему тому, что он с таким трудом выстроил за три десятилетия, что вели его к власти. И виной всему — эта холодная белокурая тварь, которая своим медовым голосом разрушает дело всей его жизни.
— Тварь! — не сдержался Ловкач. — Тварь! Заткните её!
И от его грубых слов вздрогнули мужчины-южане, словно просыпаясь. Но Ловкач уже не сдерживался, ибо ему уже было плевать:
— Не ведают они! Ха-ха-ха! Как продумано! — он вскочил, нетрезво пошатываясь. — Кличут беду! Ведьмы! Как вы все мне надоели, белёсые стервы!
И, ослепленный невероятной ненавистью, он схватил со стола серебряный поднос с остатками мяса и одним слитным, отточенным воинским движением, со всей своей былой силой, кинул его в неподвижно стоящую жрицу. Серебро рассекло воздух звенящим свистом.
Сверкающий круг летел прямо на иллике. Быстро, протяжно, зло, неся очевидную смерть всем оказавшимся на пути. С середины стола, резко откидывая в сторону тяжелый стул, кинулся мужчина в военной форме, в котором Янника запоздало узнала того офицера, что сегодня помогал им, обессиленным, дойти до платформы. Но офицер не успевал!
Жрица видела летящую в неё острую, как лезвие, серебряную боль и закрыла глаза, чтобы с достоинством встретить неизбежное. Каждую иллике ждёт свой конец. И принимать его необходимо с достоинством. Так учила своих последователей Снежная дева.
Но между Верховной и серебряной смертью встала стеной неизвестно как успевшая сюда от самой двери Гутрун.
— Мама… — испуганно вскрикнула Янника, тоже подаваясь вперед.
Девичий крик, звуки мужских быстрых ног, жесткие голоса, звон летящей серебряной смерти и громкий сильный треск неожиданно лопнувшей цепи, на которой крепилось в самом центре деревянное колесо с сотней свечей. Все смешалось в единое. Потому Янника и пропустила тот самый момент, когда перед двумя белокурыми женщинами, становясь непреодолимой преградой, рухнул, всё сминая на своем пути, деревянный остов люстры. Серебряный поднос жалобно взвизгнул, ударившись о неведомую в воздухе преграду, и упал на пол, жалобно звеня, свернувшись, словно смятая бумага, не причинив иллике никакого урона.
Возмущенные мужские голоса, призывавшие правителя прийти в себя, нестройно прорезали пространство зала. Но бледная Верховная даже перед лицом смерти не растеряла своей язвительности:
— А вот и награда! Спасибо правитель. Нам, северным иллике, по душе твоё гостеприимство!
И прежде чем окончательно шагнуть вон, она перевела взгляд на растерянного офицера, того самого, рванувшего к ней, и пропела вполголоса:
— Увози свою семью отсюда, юноша. Озёрный край примет тебя с радостью и почётом. Слово даю. Скажешь на границе, что Тира Светлая благословила…
***
До рассвета было еще далеко. На промозглом ветру тяжело было возвращаться. Но и оставаться — невозможно. Верховная приказала лететь на площадь к Храму, где, по давнему повелению Снежной девы, всегда мог найти приют каждый страждущий. Но ворота храма, вопреки всем правилам, были закрыты. Тогда Верховная, подмигнув Яннике, приказала Сигни «вспомнить былое», и та, усмехнувшись, побежала искать порошинки… Но порошинок возле храма не оказалось. И в округе тоже. И пришлось иллике сесть на маленький выступ у храмовых ворот, чтобы хоть немного прикрыться от промозглого холодного ветра. Хорошо хоть плащи оставались на женщинах, и они, сняв два, повесили серебряную ткань на решетчатый забор, отгородив себе небольшое пространство, а тремя другими, сев теснее, укрылись от ночного холода и ветра.
— Что ж, — усмехнулась Жрица, — будем встречать рассвет ночным бдением. Вспомним молодость!
С той ночи жизнь Янники круто изменилась. Верховная, спускаясь с платформы возле главного храма Озёрного края поутру, приказала Гутрун:
— Дочь спрячешь до поры до времени. На виду спрячешь. Так надёжнее, Благочестивая. Не спорь! Отправишь в Дергиборг. Пусть поработает малой вёльвой. Там старая Хейд давно помощницу себе просит. Да из сестёр, сама знаешь, никто на покой не спешит. А так Янника мир увидит и, может, чему полезному научится, да и спеси поубавит.
