Повесть о молодых строителях Иркутского алюминиевого завода, юношах и девушках, приехавших по путевкам комсомола с Орловщины возводить в сибирской тайге город металлургов Шелехов.
В таежной предрассветной мгле робко и скупо, гаснущими угольками светились огоньки. Они едва виднелись за столетними заснеженными соснами, едва брезжили сквозь заслон высоких ракетообразных елей, которые, чудилось, не облеплены свежим снегом, а отлиты из алюминия. Не верилось, что эти рыжие, желтые точки — огни широко разметнувшейся стройки. Глядя на белоснежное убранство, вслушиваясь в студеную тишину, нельзя было сказать, что через пару часов здесь, в тайге, придет в движение отдыхающая сейчас перед утренней сменой целая армия экскаваторов, бульдозеров, подъемных кранов и других машин, прибывших сюда на сооружение первенца сибирского алюминия.
Шел 1956 год.
Сергей Миронов, такой крошечный у подножья исполинских сосен, не торопился. Звучно поскрипывал первый неожиданный снег. Мороз ударил сразу; будто не в ночь, а в несколько минут лужи стали кусками льда. Сергей уверенно двигался по краю огромной замерзшей лужи, хотя правая нога его взрыхляла носком снег, приволакивалась, точно она и не принадлежала идущему.
Закрутила вьюга, встречный ветер наотмашь ударил по лицу, толкнул в грудь. Дыхание пресеклось. Правая нога предательски поскользнулась. Сергей удержался правой рукой за ствол сосны. Левой рукой прижимая к себе желтую папку, Сергей ринулся сквозь вьюгу, и ему почудился костер, маленький, задуваемый ветром. Потом его угольки превратились в окна домов, в переливы огней, которые ширились, росли. Вот уже пышет пламенем действующий алюминиевый завод, вот весь город Шелехов светится словно необъятный костер, сотнями домов отодвигает тьму и тайгу. И ночь отступает.
Григорий Уралов проснулся от холода и начал одеваться. Сорок два градуса мороза! Сразу! Ну и декабрь!
Григория подгоняла радость: сегодня его первый рабочий день.
Утро еще и не начиналось. Но тянуло выйти до смены, оглядеться. И хотя он был в ношеных валенках, в лоснящемся, студенческом еще пиджаке, хотя на нем грузно чернело отцовское зимнее пальто, длиннополое, с непомерно большим откидным воротником, но при внимательном взгляде угадывалась стройность и сила.
Времени до начала смены было достаточно, и Григорий вышел из барака, стоявшего невдалеке от палаточного городка. Оттуда уже все переехали в бараки и двухэтажные дома, но палатки еще стояли.
Через две минуты он очутился в тайге. Приятно было грудью проламывать вьюжный ветер, чувствовать с каждым шагом свою молодость, хотелось поскорее к этим смутно рисовавшимся издали машинам, подъемным кранам, экскаваторам. Хотелось увидеть размах стройки, который он ощутил, уже подъезжая сюда.
Поскользнувшись на краю занесенной снегом лужи, Григорий легко присел, взмахнул руками и задел рукой длинный сугроб. От сугроба отделился серый комок. Ушанка.
Григорий пригнулся, разгреб руками снег, увидел подернутое синеватой бледностью лицо, начал тормошить человека. Тот не подавал никаких признаков жизни. Тогда Григорий поднял его, взвалил на плечо, подхватил выглядывавшую из снега желтую папку и направился в обратную сторону, подгоняемый вьюгой. На ходу он нахлобучил на замерзшего свою теплую шапку, а его ледяную ушанку надел сам.
Матрена Афанасьевна, мать Сергея Миронова, то и дело отходила от печки, зачем-то посматривала в окно. Такая пурга, такой мороз — не случилось бы чего с сыном. Когда услыхала стук в дверь, со всех ног кинулась открывать.
Весь белый от вьюги, Григорий внес ее Сергея, закутанного в пальто. Сам Григорий стучал зубами. Пиджак его одеревенел.
Матрена Афанасьевна обмерла.
— Господи, сынок мой милый, — она не замечала, как по ее морщинистым щекам катились слезы. — Да как же ты?
Она пала на колени перед кроватью, на которой лежал Сергей, схватила руку сына. Мокрыми от слез губами целовала белую ладонь.
Григорий отстранил ее и принялся усиленно растирать окоченевшее тело. А мать заметалась по комнате... Натолкала в печку побольше дров, опять подбежала к сыну.
Григорий вспотел от напряжения, но все растирал и растирал, выгонял холод из тела Сергея.
Матрена Афанасьевна умоляюще смотрела на добродушное лицо Григория.
Сергей открыл глаза, увидел Григория, вопросительно посмотрел на мать:
— Мама, кто это? — и поспешно запахнулся простыней.
— Кто вы? — сухо спросил он Григория.
— Жив? Сынок! Жив! — мать бросилась к сыну.
Из желтой папки, задетой матерью, скользнул листок приказа: «Инженера Уралова Г.Н. назначить мастер...». Дальше прочитать было нельзя: мешал край папки.
Григорий надел оттаявшее пальто, застегнул на все пуговицы, поглубже надвинул шапку и, кивнув на прощанье Матрене Афанасьевне, вышел из домика. Дышал еще прерывисто, но хотя и был разгорячен, выйдя, почувствовал, что мороз крепчает. Достал из кармана крупной вязки варежки - подарок матери. Белые, теплые, обшитые темным материалом. Десять детей в семье Ураловых, а все же сумела мать собрать сына в дорогу.
