Степан, не раздумывая, сел за барный высокий стул, оглянулся на бар.
Как черт из табакерки, из бара вынырнула администратор, вышколено улыбнулась обоим мужчинам. Куда только делась ее тигриная тягучесть в движениях?
Степан выпрямился во весь свой немалый рост, расплылся в улыбке, как кот на печке.
— Региииночка, как приятно видеть тебя снова… — протянул он, рассматривая напряженное лицо девушки. — Налей-ка нам, милая, по рюмашке коньячку, а потом еще и еще.
Администратор, как кролик под взглядом удава, едва ли не ладонь ко лбу приложила, чтобы отдать честь, развернулась, тут же материализовалась с классическими «бренди глас», на дне которых поблескивал янтарь напитка.
Тут же стайкой пролетели две официантки, оставив после себя сервированную часть стойки. Мясные и сырные нарезки, открытая пузатая бутылка дорогого коньяка, идеально сложенные салфетки под правильным углом.
Мужчины выпили, потом еще, и еще. Администратор Регина только успевала обновлять содержимое тарелок, бокалов, но на нее уже никто не обращал внимания. У мужчин уже вовсю шел свой разговор.
Хотя, если быть честными, говорил больше Степан. Роман же наслаждался отдыхом — музыкой, которая иногда заглушала чужие слова, движением вокруг, работой услужливого персонала, за которым, по сложившейся привычке, следил вполглаза.
Степан, разомлевший от алкоголя, свирепствовал в своем желании высказаться по любому поводу. Тыча в пузатый бок «Хеннеси», утверждал, что коньяк уже не тот, что раньше, «когда нам было по двадцать лет»: «помнишь, таскали у твоего покойного батюшки?».
Обернувшись на слишком резкий скачок децибел на танцполе, качал рыжеватой головой: «да, вот раньше музыка-то была намного приличнее, а сейчас что? Тьфу!».
И, видимо, поймав взгляд девушки-администратора в темноте бара, что-то буркнул про доступность современных дам.
Роман расслабленно улыбался и только подливал напиток собеседнику.
Кивал, выпивал, улыбался, выпивал.
Как почти каждый вечер, кроме, может быть, понедельников.
Явно витая где-то в облаках, он и не заметил, как Степан уже вовсю разглагольствовал на тему того, как же он, Роман Яковенко, хорошо устроился в жизни.
Мужчина поднял смоляную бровь и удивленно посмотрел на Степана, будто бы увидев его впервые.
— Понимаешь, на всем готовеньком-то не плохо жить, — говорил он, смеющимся взглядом окидывая разноцветное пространство бара. — Отец у тебя, светлая ему память, хорошо постарался. Да и команда у тебя тоже ничего такая. Огонь!
Он снова стрельнул глазами в Регину, которая стояла навытяжку, ожидая просьб шефа.
— Но все это… как бы тебе сказать… Не твоя заслуга-то, дорогой!
Рыжий поймал взгляд удивленного Романа и проникновенно заговорил:
— Ну, понимаешь, — он пощелкал в воздухе пальцами, будто подбирая слова. — Все это хорошо и прекрасно… Но что вот ты? Мыслитель! Широкой души человек! Человечище! — на этих словах грудь Романа будто стала шире, он весь распрямился, стал светлее лицом, будто на фотографии для рекламного баннера. — Оставишь после себя? Чужой памятник?
Роман, при первых словах Степана выпятивший грудь, снова чуть сгорбился в привычное положение.
— Какой еще памятник, Степ? Давай выпьем, что ты прямо… — загнусавил он.
— А вот так! Я после себя ничего не оставлю, — голос русского Бахуса чуть дрогнул, и Роман нечаянно заподозрил собеседника в подступающих слезах.
Приступ сентиментальности пропал так же внезапно, как и начался.
— А я говорю, Роман Игоревич, что повезло тебе с родителями так, что мама не горюй. Как бы это ни звучало! Игорь Дмитрич тебе такую империю отгрохал, все для тебя сделал, а ты сидишь себе и в ус не дуешь. А смог бы ты сам такой отель раскрутить? А? А построить? Э? — он закусил виски веточкой укропа, и зелень смешно повисла между его полных губ. — Вот и я говорю, что нет!
Роман не спорил, но слова Степана его, без сомнения, задели. Да как можно такое говорить ему, однокашнику, с которым связывает столько всего?!
— Да я даже больше скажу. Без своей оравы менеджеров — «сменеджеров» ты ничего не стоишь. И без заместителя своего. Он-то, почитай, больше нас с тобой соображает.
— Слышь, Крестовский, ты говори, да не заговаривайся, — лениво пожурил его обидевшийся Роман.
— Да, не спорю, ты молодец! — неожиданно легко согласился с оппонентом Степан.
— Но! Создать гостиницу с нуля, или реанимировать умирающий отель тебе будет слабо. Кишка тонка, понимаешь.
Сказал и глазом своим зыркнул в сторону.
Яковенко весь подобрался. Получилось, что слова его собеседника услышали все рядом стоящие. А их оказалось немало: и официантки, и бармен, и охранник, и, прости-Господи, Регина.
Степан вдруг принял деловой вид и достал сотовый телефон из заднего кармана джинс.
— У меня к тебе предложение.
Роман едва слышно застонал. И даже оглянулся в поисках эвакуационного выхода, чтобы спастись от поддатого Степана, но снова вернулся к бару.
У каждого в жизни имелся свой крест. У него, Романа Игоревича Яковенко, этот крест был в меру рыж, не в меру упитан и чересчур предприимчив. Уже сколько лет
