— Я благодарил судьбу, что она свела меня с девушкой, которую я полюбил… Я разрывался от счастья. Сначала мы скрывали отношения, как в фильме, и мой лучший друг — твой папа — не знал об этом. Затем, я все же рассказал ему о своем секрете и то, что всё это время я был с ней, когда ему внушал, что отъеду на время к матери с отцом. Они у меня творческие люди, художники. Их картины покупали и во Франции, и в Германии, и в Америке, поэтому, выделю, что мы не жили бедно… Это уже потом, через десяток лет, когда у обоих наступил творческий кризис, а мать заболела бронхиальной астмой, как заноза прицепилась к ней, от которой она и сейчас страдает, то денег на жизнь не хватало, и я помогал им и помогаю по сей день, как могу. От этого и перевез я их из России поближе к Сиэтлу, поближе к дому. Опять я не туда повел рассказ. — Потребушив бровь, продолжает: — Джейсон обрадовался, узнав о моем романе, но сначала слегка побранил, что от лучшего друга я утаил правду. Он на тот период тоже обзавелся одной особой, увязавшейся за ним еще со школьной скамьи, армяночкой, с черной косой до пояса и смоляными бровями, почти соединившимися у переносицы. Вчетвером мы ходили в кино, играли в домино, в шахматы по вечерам… в общежитии. Он был уверен, что поступит в университет по итогам внутреннего экзамена, а я сомневался в своих силах. Я провалил практику, но на теорию, которую я знал от и до, никто и не смотрел. В итоге я не стал сдавать другие экзамены, и моя самооценка мне нашептала, что я ничтожен, ослушался родителей, ни на что не способен и поэтому я успел подать документы туда, куда намечена была для меня дорога отцом и матерью — факультет экономики, уже в Сиэтле. По окончании я учился заочно на журналиста, работал в издательстве бухгалтером, а по истечении времени — редактором. Вернемся к отошедшему. — Я слушаю его с глубоким удвоенным вниманием, боясь упустить что-то важное. — В один из дней июля, в безветренную солнечную пору, когда я еще не был оповещен, что не сдал главный экзамен, я купил белые розы для Марии, готовясь к встрече с ней, в кафе. Идя счастливый по двору, — рассудок полностью был отключен — я не думал ни о чем другом, лишь бы быть рядом с ней и заключить ее в объятия, сделать так, чтобы она почувствовала себя любимой, нужной, не одинокой, не имея родительского плеча. — Слова, хлынув потоком, враз снижают лихорадочное развитие, и Ник делает остановку. Он неподвижно сидит, с безэмоциональным лицом, уставившись в одну точку. — И… — продолжает, сменив голос на печальный, — заметив Джейсона за углом, я сперва хотел подшутить над ним, но, шагнув вперед, увидел, то, что не могло мне померещиться даже в самом страшном сне, как он касается рукой щеки моей любимой, а она смотрит на него распахнутыми невинными, влюбленными глазами. Он потянулся к ней, а она была не прочь его поцеловать. Я с яростью бросил букет перед их глазами. Был разъярен, обижен, зол на весь мир, лицезря этот зловещий силуэт… Этого не передать… Я обратился в свинцовый призрак, бродя по городу с порванным сердцем. — Он посылает мне тот самый яростный взгляд, бывший на нем в тот день, сжимая с силой руки в кулаки. Невозможно стереть те невозвратные, пагубные часы своей жизни, когда человеческое сердце разорвано на несколько частей, а мозг, подвергнувшийся утраченной надежде, был обманут наивными мечтами. — За считанные минуты я потерял и лучшего друга, и свою любовь.
Мой отец вырвал девушку из чужих рук. Я-то верил, что все было совсем иначе. Сознание невольно подсказывает, что подобное было и в моей жизни, между мной, Миланой и Питером. На месте Питера был мой отец, а на месте Ника оказался я. Дети последовали дорогой родителей? Такова воля зловещего рока? И крупная звезда пробежала по нам через паутинку, связывающую нас с прошлым другого поколения? И под гнетом ночи, мы будто проникли в сферу запретного, в бесконечность, затаившую тайны, отчего на нас обрушился туман откровения, и мы, невольно затонувшие в лабиринте, попали под гибельную случайность, утеряв четкость жизненных очертаний.
— Я сник. Я был отдан плавному течению жизни. Я будто потерял две половины своего сердца: любовь и дружбу. — Представив себя на его месте, охватывает жуть. Пережив подобное, я глубоко понимаю всё, что он чувствовал.
В глубине пропасти — рай устрашающий. Солнце там не всплывает на поверхность, а сердце звезд не бьется. Только черный купол висит и усиливает гнет ночи. И, пробуждаясь сквозь зловещие толщи, я вновь упал, сведав об истинных генеалогических корнях. День, в котором я увидел в журнале Питера и Милану, целующихся, в свадебных нарядах, беспощадно хранит моя память. Я чувствовал, что мне вырвали сердце и обратно вставили, но перед этим хорошенько потрясли.
Я киваю вслед за его словами:
