Анна, приклеившись к месту, возле Марка, приобнимающего ее, стоит с неподвижным, каменным лицом, из которого за все минуты погребального обряда не вытекла ни одна слезинка. С тусклостью в глазах, задумчивостью Марк, который для меня показатель здравомыслящего мужчины, придерживает её от словесных нападок. Мейсон с равнодушием держится возле них, мысленно находясь в другом измерении, но с коварством поглядывая на меня. Что-то лживое угадывается на его деланом, отчасти огорченном лице, сострадание на котором чередуется с насмешкой, будто у него изнутри раздается глухой хохот, когда у других слезы. Он так спокойно принимает случившееся… Сжав зубы и метнув на него небрежный взгляд, я с ужасом отмечаю, как он ко всему проявленному неуважению еще и жует жвачку. Если у отдельных двух сторон «роковой четверки» есть свои обоснования отрицания жалости к умершему, то какие у него? Да, он совсем не знал Ника, но паразитировать в таком месте — уму непостижимо. Меня не покидает ощущение, что и его душу покрывает угольная копоть, укрупнившаяся после раскрытия нашей любви с Миланой, на которую посягал он. Во мне развязалось полноценное неверие ему и ввиду этого я в эту же секунду, пользуясь тем, что он на меня смотрит, немедля, подав сигнал легким кивком головы, призываю его к разговору. Догнавший мое обращение к нему, он, не отказываясь, встречно реагирует и показывает большим пальцем левой руки в направлении к автобусу, где пока собираются люди, которых водитель повезет к дому родителей Ника.
— Любимая, я ненадолго… — Поцеловав Милану в голову и, мгновенно вкусив запах ванили, струящийся по её густым, слегка взлохмаченным волосам, я нежно отпускаю её от себя и догоняю Мейсона, движущегося гордой походкой с лицом самонадеянного мужчины, засунувшего руки в карманы рваных серых джинсов, держащихся на его бедрах. Черная майка раскрывает его мощные бицепсы. «Кого он собирался поражать своей фигурой на кладбище?»
— Неблагопристойно вести нашу беседу здесь… — с укором и с видом добродетельного человека произносит он и резко замедляет шаг, не доходя до договорившегося объекта переговоров, и порывисто пожимает мне руку. Неблагопристойно? Ему ли об этом говорить. Соединив брови, я не ясно понимаю передаваемый смысл его слов.
Сдвинувшись от дорожки, по которой все проходят к транспортному средству, я раскрываю рот:
— Мейсон…
Но он дополняет, не слыша меня:
— Будет удобнее продолжить её после… в другом месте. Да и как бы не было, вам не спастись от непоправимого.
Затравленно взглянув на него, отвечаю, в шаге от того, чтобы не ударить кулаком по его наглой роже:
— Не понял. Что нам мешает переговорить сейчас? — Я расслабляю свой чернильно-черный галстук, сдавивший горло.
Задумчиво посмотрев вправо, он трактует с излишней гордостью, актерствуя:
— Нет! Я передумал и предпочел бы закрыть этот разговор! Я не расположен к примирению.
Что за выражения, подернутые спесивостью?
— Не понял, — даю ответ, уже раздражаясь. — Чего ты добиваешься? И, умоляю, избавь меня от этой наигранной вежливости! — Я приправляю свою речь высоким тоном и загоревшимся огнем злости в глазах.
— Ничего, — как ни в чем не бывало сразу же вырывается из него.
— Что ты выделываешься, как король? — «Джексон, не гневайся. Говори спокойно». Внушив себе кратковременную уравновешенность, с непривычной вежливостью молвлю:
— Я просил не прощать, а всего лишь послушать меня. Я не ради себя пошел на этот разговор. Я могу сказать?
Выплюнув жвачку, он выбрасывает:
— Валяй.
Черт. Не потерплю это измывательство.
Близко подойдя к нему, подняв руку, в секунде от того, чтобы распластать ему морду, я не трогаюсь, как только он вставляет:
— Снова в тюрьму захотел? Устроить драку на кладбище… Джексон, а как же покой, обещанный мертвецу? — Он насмехается с бесчеловечной радостью безо всяких угрызений совести.
Что он за человек?
Тварь. Настоящая тварь.
— Тебя так радует боль других?
Мейсон молчит несколько секунд и, приняв затем обычный, нецарский вид, слегка нахмурившись, высказывается, подвинчивая мои нервы:
— Я насыщен ненавистью, сечешь? Я весь наполнен ненавистью от и до. Думаешь, я смогу прятать эту боль? Меня предали. И не один раз. — Изъясняется искренно. — И когда я увидел вас… и вспомнил всю ту ложь, что она мне навязывала… да и ты…
Понимание закрадывается ко мне.
— Мейсон… — Рухнув в поток своей любви, я кажется, безостановочно бормочу ему о своем чувстве, невнятно повторяя вновь и вновь: — Она переживает… Злись на меня, но прости и поддержи её… Если… если … — пытаюсь сказать, — любишь её, прости… Милана всегда боится обидеть чувства других, поэтому порой так поступает, не говоря всей правды… Она же такая тонкочувствующая, как пушинки хлопка. И я нисколько не соврал, когда говорил тебе, что мы с ней можем любить друг друга и не говорить об этом. Мы связаны такими узами, что нас нельзя разлучать.
«Но связаны такими путами, что пока любить, не стыдясь своего чувства, мы не можем».
Смешок, второй следует за ним.
