Добравшись через полчаса, я еще не выбираюсь из салона и осматриваюсь вокруг через полуоткрытое окно. Ни души. Безлюдно. И темновато от хмурого настроения неба. Разглядываю дом, не понимая, почему нет света, ни огонька. «Мой родной человечек устраивает сюрприз? Готовит романтический стол, чтобы всеми силами вызвать в тебе улыбку», — догадываюсь я и, улыбнувшись домыслу, выхожу, случайно хлопнув дверцей. Сердце облегчается с последующим придуманным в голове эпизодом, что мы с Джексоном уже через несколько минут будем вместе, одни, сидеть в гостиной, пить горячий чай, болтая обо всем, и мои тревоги снимет как рукой, и отзвук скорби меня покинет. С ним я всегда в защите. И его привычная фраза, сказанная голосом, согретым летним солнцем: «Малышка, я так тебя люблю», вновь осчастливит меня. Нависшее водяное облако не перестает омывать землю, и я увеличиваю шаг, морщась от прохладных капель дождя и своенравного ветра, идя по тропинке, проложенной у берега озера. В ногах — слабость и я, спотыкнувшись о скользкий камешек, кое-как удерживаюсь на месте, но не падаю и, чуть нагнувшись вперед, пробегаю, прикрывая руками голову от нарастающих обильных осадков, но мою быстроту укрощает тонкоголосая трель, прозвучавшая над ухом:
— Что, милочка, опаздываем?
Вздрогнув всем телом и с безумным видом обернувшись назад, я ощущаю преходящий через себя враждебный взгляд горящих зловещим пламенем агрессивных глазищ, нагоняющих необъяснимо-страшную волну. Чёрные распущенные, беспорядочно уложенные волосы ниспадают на плечи босой, одетой в льняную длинную сорочку, будто та, едва проснувшись, сразу же выбежала из квартиры в погоне от кого-то. Вздымаемые ветром её вихри в союзе с темными-темными кругами под глазами образуют воплощение бешенства. С языка так и тянется слово — колдунья. Отложенное в памяти выражение «милочка», позволяет определить, даже без видения её лица, кто стоит передо мной. Тягостное чувство неприязни к ней передергивает меня, но не до конца растворяя во мне храбрость и бесстрашие. Онемев от неожиданного её появления и смекнув, что она каким-то образом влезла в наши головы с Джексоном и выяснила, что у нас состоится встреча, все слова застывают в моем горле. «Она обо всем узнала?» Мгновение спустя абсолют раздражительности подходит ещё ближе, скользя голыми ступнями по грязной дорожке, а я, инстинктивно в ужасе отпрянув на шаг назад, окидываю её очарованными глазами и замечаю некую отрешенность в ее сказочном образе ведьмы. Она хорошо вошла в эту роль. «Видела ли девица свое зеркальное отражение? Для чего этот маскарад?» — Мысли лихорадочно метаются, обстроенные страшным безлюдьем, окружившим меня, что сильнее подгоняет панику.
— Вот я и сняла с тебя оболочку безгреховности! — непоколебимо выплескивает она, водя когтями по своим рукам с такой силой, что на её коже остаются красные полоски. — Настал час расплаты! Твой приговор уже подписан! — Её гнев растёт, а интонация заставляет сотрясаться грудь. Сконфуженно пробормотав: «Здравствуй, не ожидала тебя увидеть», я пристально присматриваюсь к ней, с каждой секундой переставая понимать, где я и не блуждаю ли в дебрях ночного кошмара?
От яростно-возбужденной, не оставляющей в покое движения своих рук, слышатся рычания, как с разъяренного пса, стремящегося наброситься на лакомый кусочек.
— Уйди! Я вижу всё сама! Я сама определю её жизнь! — смотря по правую сторону, к кому-то обращается она, подвергая меня еще большему смертельному напряжению. По венам разгоняется адреналин.
Охваченная безотчетным страхом, с сомнениями, зашевелившимися в груди, что я приехала по назначению, — не была ли я обманута её уловками? — говорю напуганным голосом, неистово молясь про себя, чтобы Джексон появился с минуты на минуту:
— Белла, что происходит? Ты… что такое говоришь? — Я недвижно гляжу перед собой, но не на неё.
Беспрерывно с истерикой хохоча, она садится в позу лотоса прямо на слой грязи, собравшейся на гранитной плитке, и, показывая на меня пальцем, как обезьяна через решетку в зоопарке, высказывает в лицо, при этом напуская на себя важность:
