Тем временем на село уже опустился вечер, но в избе все равно было жарко, как в натопленной бане, и Татьяна то и дело обтирала Варю тряпочкой, смоченной в холодной воде. Может быть водяная прохлада, а может быть хлопотавшие вокруг неё люди, как будто вернули Варваре силы. Теперь она готова была бороться с болью и с усталостью, и стала прислушиваться к тому, что говорила ей бабка Авдотья. Вернулась уходившая куда-то Таисия Петровна и принесла стопку непонятно, где взятых белоснежных простыней. И Варя какое-то время даже думала о том, где ее хозяйка взяла эти самые простыни, которых в деревни отродясь не бывало. Но потом сознание её стало опять рассеиваться, и Варя постаралась сосредоточиться только на Авдотьиных советах.
Наступила ночь. Откуда-то появились керосиновые лампы. И это тоже казалось чудом – керосина в деревне не было давным-давно. А боль всё не уходила, она заполняла собой тело и сознание Вари. Но теперь она стала какой-то другой – резкой и прерывистой. Бабка Авдотья надавила на ее живот и что-то кричала…
***
Темнота не принесла долгожданной прохлады. Даже сейчас, глубокой ночью, воздух был пропитан дымом и пылью. Люди, измученные безуспешными дневными атаками, пропитанные потом и копотью, спали вповалку. В преддверии нового наступления необходимо было подавить все немецкие точки обороны, могущие помешать активному продвижению наших войск. Батальону Большакова было поручено взять высоту, укрепленную немецким ДОТом. Но вот уже вторые сутки одна атака следует за другой, но высота по-прежнему в руках немцев. И сейчас, с рассветом, нужно опять поднять измученных людей и взять наконец эту высоту.
Большаков пристально всматривался в темноту июльской ночи, изредка освещавшуюся немецкими ракетами. Вокруг царила та предутренняя тишина, когда, кажется, все живое засыпает, сморенное дневными заботами. Егор напряженно вслушивался в эту тишину – что-то определенно не давало ему покоя. Он в который раз прошёлся по траншее и опять остановился. Почему-то именно сейчас в его памяти возникли развалины Сталинграда, оставленные только в феврале, после полного разгрома Паулюса.
На войне редко задумываются об уже закончившихся сражениях, о встреченных и потерянных людях, потому что здесь и сейчас новые бои, другие встречи, свежие потери. Да и о них зачастую думать не хватает ни сил, ни времени. Но сейчас Большакову почему-то вспоминалась та, сталинградская осень, когда его отряд сражался в разрушенном городе.
Именно осень с ее холодом и дождями растопила лед, сковывавший его сердце и душу после смерти жены и дочери, подобно костерку, вокруг огня которого подтаивает снег, образуя проталину. И у этого костерка было имя – Варя. А еще у него были толстые русые косы, такие мягкие и шелковистые на ощупь, и бездонные глаза, из которых смотрела чистая, ничем не прикрытая любовь. Любовь к нему, Большакову – взрослому, побитому жизнью мужчине, с обмороженным, закованным в сталь сердцем, вынужденному все свои силы и мысли отдавать войне, которому нечего было предложить этой чистой, наивной девушке. И тем не менее, в какой-то момент Большаков дал слабину и пошел на поводу у тех эмоций, которые вызывала в нем Варя. Егор никогда не пытался эти эмоции как-то определить, не искал им названия, не думал, какую роль они сыграют в их жизнях. Просто в какой-то момент они стали сильнее его, сильнее разума, сильнее войны. И сейчас, перед предстоящим боем, который еще не известно, чем закончится, стоило Большакову закрыть глаза, как перед мысленным взором возникало милое девичье лицо в обрамлении мягких завитков волос. Впрочем, видение не исчезало и когда он открывал их, когда всматривался в густую, чёрную ночь, окутывающую высоту, которую через несколько часов предстояло наконец взять его людям.
***
Наконец темнота стала сереть.
«Пора!» – эта мысль сразу отбросила все остальные, и Большаков размашистым шагом отправился на НП батальона. Уже через несколько минут траншея наполнилась копошащимися людьми, в полной темноте готовящимися через несколько минут пойти в атаку. При этом над окопами царила абсолютная тишина: все понимали – одно неосторожное движение, один посторонний звук, и атака опять может сорваться, пополнив при этом списки убитых, которых и так с каждым днем становилось все больше. Наконец все замерли у бруствера. Егор еще раз осмотрел лежащее впереди поле, впрочем, всё еще окутанное темнотой и потому почти неразличимое, только впереди выделялись очертания холма, к которому предстояло сейчас идти его батальону. Еще Минуту, и он первым выбрался из окопа, подав знак командиру второй роты и махнув рукой туда, куда следовала двигаться второй части отряда. В полной тишине цепь двинулась вперед и вправо, обходя высоту по диагонали. Второй отряд стал забирать влево.
Какое-то время двигались в полной тишине, казалось, сама ночь замерла в ожидании. Но по мере того, как приближались к высоте, нарастало напряжение, которое буквально витало в воздухе. Вот уже до подножия холма остается не более ста метров.