Мальцев приблизился к опушке, когда солнце уже поднялось высоко и морозное утро сияло во всей своей красе.
Здесь хорошо было бы поползти, но не хотелось мять и пачкать одежду, нарушать внешний вид человека, роль которого он задумал сыграть со всем старанием. Теперь остались считанные минуты до того, как лес расступится, подобно тому, как раскрывается тяжелый бархатный занавес перед актером, одиноко стоящим на сцене. Внешний вид «актера» должен быть безупречен.
Медленно, бесшумно Валентин стал подходить к концу леса, скрываясь за стволами деревьев и внимательно наблюдая оттуда. Он все примечал, все засекал в памяти и из всего делал выводы.
Впереди, за молодыми, с каждым шагом редеющими сосенками, лежало поле, покрытое снегом. Разрезая его на две почти равные части, вился узкий санный путь. Следы полозьев припушило порошей, видать, не часто ездят по этой дороге. Дальше, в нескольких сотнях метров от лесной опушки, начиналась деревня. Ее длинная неровная улица в волнистых сугробах протянулась от одного густого лесного массива к другому. Она как бы связывала их в одно целое. Это тоже хорошо: можно в случае необходимости скрыться на противоположной стороне. Подле самой крайней избы прохаживались двое мужчин, — похоже, часовые. Вот они повернулись спинами и зашагали прочь по сельской улице, а потом и вовсе скрылись за поворотом.
«Теперь самый раз выходить, — подумал Валентин, — чего же еще ожидать?»
Он решительно шагнул из леса. Спокойно пересек заснеженное поле и, очутившись на дороге, неторопливо пошел по ней к деревне. Было странно, непривычно идти на виду у всех, оставляя позади надежное лесное укрытие, до которого еще минута-другая и будет уже совсем не так просто добраться. Но страха он не чувствовал. Все его мысли сосредоточились на одном: кто живет в крайней избе, можно ли там добыть хотя бы кусок хлеба?
Вдруг позади послышался конский топот и скрип полозьев, донеслась немецкая речь. Валентин вздрогнул. Фашисты!
Он сделал два широких шага в сторону от дороги. Бежать, не оглядываясь? Быть может, он еще успеет скрыться в лесу? Ближняя опушка, вот она, рядом. Явственно слышен оттуда смутный, всегда таинственный и торжественный шум деревьев. Теплом родного дома повеяло от него на Валентина. Лес предостерегал и звал обратно в пронизанную солнечными лучами просеку. Она сразу же смыкалась, тонула во мраке. Там — спасение! Там — жизнь!
Еще секунда промедления, и будет поздно, конский топот неотвратимо приближался, немецкая речь теперь уже слышна совсем четко и внятно. Ну же, не медли! Что для тебя пробежать какие-нибудь сто пятьдесят-двести метров? Это — единственный выход, если ты хочешь жить, если ты намерен уйти от ада фашистского застенка.
Все его мускулы напряглись, каждая мышца требовала: беги! Беги! Глаза невольно тянулись к лесу. Валентин уже мысленно видел себя там, за его надежной стеной.
Но тут приходит совсем другая, отрезвляющая мысль — луч света в охватившей его со всех сторон тяжелой, давящей темноте. «Нет, так дело не пойдет, — решительно остановил он себя, — просто подстрелят, вот и все. Нужно действовать, как было задумано, спокойно, без всяких колебаний!
Валентин остановился рядом с дорогой и оглянулся.
Приближались маленькие щегольские санки, везла их красивая резвая лошадка. На облучке возвышался немецкий солдат. За ним, прикрыв ноги ковром, сидел офицер, прямой, как жердь, надменно выпятивший грудь. «Капитан», — определил Мальцев по погонам. Он невозмутимо всматривался в фашиста.
Санки поравнялись с пешеходом. Седок тронул кучера за плечо. Тот натянул поводья. Лошадь остановилась, нетерпеливо перебирая стройными ногами.
— Что есть это за деревня? — спросил офицер Валентина, не отвечая на его поклон, с трудом выговаривая русские слова.
— Эта деревня, господин капитан, называется Канторкой, — на чистом немецком языке, слегка изящно картавя, ответил Мальцев.
— О, как я рад, что встретил человека, хорошо знающего наш язык, — радостно воскликнул офицер. — Откуда?
— Я с малых лет мечтал уехать в Германию, покинуть Россию, большевиков. Моя мечта — свободно торговать и жить, как жили мои родители — фабриканты из Пскова. Мог ли я не изучать язык великой нации господ?
Валентин говорил быстро и горячо. Глаза его смотрели на капитана, выражая одну лишь беспредельную собачью преданность. Простодушия и искренности в голосе — хоть отбавляй! Не могло быть сомнений, что молодой человек только и ждал возможности поговорить с представителем расы всесильных завоевателей, излить ему душу. Фашист был покорен обликом этого юноши, так обрадованного встречей с ним — офицером непобедимой армии фюрера. Гитлеровец с видимым удовольствием воспринимал поток слов Валентина, становился все более расположенным к нему.
