Через какое-то время выступления в «Форуме», слава богу, прекратились. Жене предложили вести литературное объединение на заводе Лихачева. Однако вскоре он затосковал: «Серый народ. С трудом понимают, о чем я говорю». Но однажды вернулся домой в прекрасном настроении. Рассказывает: «Приходила ко мне талантливая девчонка. Семнадцать лет. Стихи замечательные, — и вынимает из папки несколько листков, — на, читай!» Спрашиваю: «Красивая?» — «Да, ничего. Косички завязаны бараночкой, взгляд надменный, очень робела». Это была Белла Ахмадулина, называвшая потом себя ученицей Винокурова.
А тем временем надвигалась зима, и стало заметным, что фигура моя теряет форму. Я стесняюсь. Хожу по квартире в пуховом платке Евгении Матвеевны — вроде не так заметно. Но обязательно кто-то встретится в коридоре — квартира коммунальная, вместе с нами проживали в ней 13 человек. В комнате при кухне поселилась с дочкой Олечкой Наталья Алексеевна — аспирантка философского факультета МГУ. Одновременно она работала в Ленинской библиотеке и охотно приносила Жене книги, которые простым смертным обычно не выдавались. В следующей по коридору комнате жила хромоножка Вера Степановна. В столовой ЦК она считалась специалистом по оладьям из сырой тертой картошки. Комнату рядом с ванной занимала дворничиха Анька с мужем Николаем и двумя мальчишками-погодками, а напротив их комнаты жила самая странная пара — Юлия Васильевна и Валентин Антонович. Вот такой был состав этой квартиры. Дружной ее назвать было нельзя, но все что-то знали друг о друге, хотя бы в общих чертах. Николай, например, был на войне танкистом, Женин отец вернулся с фронта подполковником. Вера Степановна устроила племянницу из Воронежа на стройку в Москве. И только о Юлии Васильевне и Валентине Антоновиче никто ничего не знал: какая специальность, где служит, работала ли когда-нибудь сама Юлия Васильевна? Знали одно: Валентин Антонович — самый замечательный, самый удобный сосед: тихий, незаметный, не топчется в утренние часы перед уборной. Утром на работу, вечером с работы — вот и все его передвижения по квартире.
И вдруг Жене звонок из парткома: Борщаговский (помните фильм по его сценарию — «Три тополя на Плющихе»?) просит зайти к четырем часам. Надо сказать, что к Борщаговскому, битому и перебитому во времена борьбы с космополитизмом, относились с симпатией и уважением. Тем не менее почему ни с того ни с сего вызывают в партком? Что произошло?
Вернулся Женя домой, смеется: явился, оказывается, к Борщаговскому наш Валентин Антонович, представился соседом по квартире, хочет просигнализировать: «Винокуров нигде не работает, а купил жене шубу. Откуда доходы?»
— Как нигде не работает, — возражает Борщаговский, — Винокуров пишет стихи, это и есть работа. Получает по четырнадцать рублей за строчку написанного стихотворения. Вы что-нибудь помните наизусть, я вам объясню на примере.
Молчание. Стихов не помнит.
— Ну песню какую-нибудь помните?
Молчание.
— Хорошо, давайте возьмем самую известную — «Утро красит нежным светом…» Помните?
— Помню как будто…
— За одну эту первую строчку, напиши ее автор сегодня, он получил бы четырнадцать рублей. За вторую — «Стены древнего Кремля» — еще четырнадцать, «Просыпается с рассветом» — опять четырнадцать, «Вся советская земля» — снова четырнадцать…
Но каков гусь — наш тишайший Валентин Антонович! Дед ходил хмурый, а мы с Женей тешили себя разговорами: подкараулить бы мерзавца вечером у двери и набить бы ему морду, а еще лучше — собрать всех на кухне и сказать: «Граждане, в нашей квартире живет доносчик — это наш уважаемый Валентин Антонович…» Какой бы тут поднялся крик, шум! Но в квартире и так достаточно было скандалов, поэтому Евгения Матвеевна старалась нас на кухню не выпускать — сама готовила обед, сама мыла посуду. А Михаил Николаевич ни в какие житейские дела не вмешивался, даже не захотел обсуждать с нами историю с Валентином Антоновичем, отгораживался от всяких беспокойств.
Но однажды он ушел из дому при мне и из-за меня. В самом конце февраля 1953 года я вернулась из института и за ужином, посмеиваясь, сообщила последнюю новость: в деканате, мол, не знают, что придумать, — все студенты должны зачем-то заново написать автобиографии. «Делов-то, — сказал Михаил Николаевич, — напиши». — «Не знаю, что писать. — Что-то меня насторожило в его пристальном взгляде. — Я писала, что родители умерли, но в тридцать седьмом году или в тридцать восьмом — не помню, хоть убей». Он начал багроветь, я думаю, многое пронеслось в его голове за эти минуты. Через неделю-другую должен родиться ребенок, что будет с младенцем, что будет со мной, что будет с Женей?.. Тем более ходили упорные слухи, что в домоуправлениях уже лежат готовые списки на высылку евреев. «Ты не оставила черновика?» — «Нет».
Михаил Николаевич резко отодвинул стул, надел пальто, и по тому, с каким грохотом хлопнула входная дверь, мы поняли, что он в сильном гневе.
