Май в разгаре и на подмосковных дачах кипит жизнь. Пока родители заняты, Варя и Серёжа отправляются на прогулку со своим забавным скотч-терьером Степашкой. На речке они спасают странного детёныша. Малыш необычайно милый и не похож ни на одного известного им животного. Дети решают взять его домой и дают имя — Счастливчик. Тайком от родителей они начинают выхаживать малыша, что стоит им немало усилий и смекалки. Однако, долго сохранить присутствие Счастливчика в доме им не удаётся. Взрослые пытаются выяснить кто же такой Счастливчик, и приходят к выводу, что это неизвестный науке зверь. После долгих обсуждений его решают оставить в доме. Забот с подрастающим Счастливчиком оказывается предостаточно, но несмотря на все трудности на даче царит приподнятая атмосфера. Папа неустанно шутит, придумывает конкурсы, ставит пьесу, отмечает несуществующие праздники, рассказывает увлекательные истории и устраивает розыгрыши, попутно неизменно попадая в различные комичные ситуации.
Эта история началась весной, в мае, когда лес за рекой уже зазеленел и сады были полны бело-розового воздушного кружева, которое словно убегающее молоко переваливалось через шаткие изгороди и нависало по обеим сторонам переулков пышной клубящейся пеной. Тысячи пчёл деловито жужжали в ней, спеша сбросить зимнюю спячку и скорее насытиться сладким нектаром. Грузные и медлительные бронзовки, гудя точно игрушечные паровозики, низко пролетали над головами людей, и с размаху врезались в душистое варево цветов и ползали там очумелые и пьяные, словно ожившие изумруды. Дачи стремительно просыпались и походили на огромный муравейник, пригретый тёплым солнцем. Отовсюду были слышны гудки и рокот подъезжающих машин, звучные голоса, детский плач, музыка, собачий лай и смех, смех, смех, журчавший без умолку, как звонкий весенний ручей. Тут и там жалобно стонали прокисшие за зиму дверные петли, резво стучали молотки, поправляя покосившиеся ворота и калитки, тучи пыли вздымались с бесчисленных ковров, штор, покрывал, половичков и прочих тряпок всех цветов и размеров, которые в несметном количестве выносились на свет и дружно вытряхивались, а после, развешивались словно флаги в преддверие какого-то странного карнавала на заборах и перилах домов. Беспокойные цветастые ткани, наполняя воздух упругим хлопаньем и трепетом, точно целые улицы шли под парусом, и промытая синь неба пахла морем, и чайки с окрестных озёр кружили в нём, надеясь на лёгкую поживу и кричали пронзительно и жадно. Яркое солнце сверкало в свежевымытых окнах и парниках, слепя и разбрасывая вокруг тысячи солнечных зайчиков. Груды подушек и перин сушились на скамейках и подоконниках, походя на последний, мятый снег, и первые бабочки садились на них и дрожали на ветру, сонно расправляя крылья. Всё было открыто настежь и птицы с любопытством заглядывали внутрь домов, перекликаясь задорно и весело, радуясь всеобщему оживлению и новому по-летнему тёплому дню.
На 2-ой Южной улице, самой зелёной и оживлённой в округе, за красным забором, на котором, как и везде, трепыхались ковры и пыльные зимние шторы, в большом доме с распахнутыми окнами и дверьми, тоже шла уборка, только здесь её называли не иначе как — Большое Весеннее Безумие, и оно было в самом разгаре.
— Безумие! Это просто Большое Весеннее Безумие! Я сойду с ума! — кричал папа и крик этот был полон радостного отчаянья. Его волосы были взъерошены, и сам он весь был весь слегка растрёпан, словно его тоже только что извлекли из шкафа, небрежно встряхнули и отправили проветриваться.
— Где моя шляпа? Где? И мои очки? Я только что положил мои очки на комод, а их нет! Нет! Я ничего не вижу! Ни-че-го! Ничего! Это невозможно! Просто невозможно!
Мама, не прекращая со скрипом протирать смятой газетой ещё влажное оконное стекло, как всегда спокойно предложила:
— Хорошенько посмотри везде ещё раз. Им некуда деться.
— Но я всё уже сто раз всё осмотрел! — нетерпеливо повторял папа, бегая из комнаты в комнату и путаясь у всех под ногами. — Сто раз! Тысячу! Их нигде нет! Нигде! Это кошмар какой-то!
Мама переглянулась с помогавшей ей Варей, и они обе улыбнулись, как умеют улыбаться только женщины, когда речь заходит о мужчинах или о новых туфлях.
— Значит, посмотри в сто первый раз, — отвечала мама. Она была архитектором и любила основательность во всём.
— Тебе легко говорить, ты всё видишь! — воскликнул папа. — А я нет! Я как крот! Понимаешь?! Крот!
— Тогда почему бы Вам, мистер Крот, не пойти и не вскопать нам грядку? А Серёжа с Варей поищут пока твои очки, — резонно предложила мама.
— Нет, это немыслимо, — продолжал бушевать папа, претендуя, что не слышит её замечания. — А ещё, я только что обнаружил, что кто-то опрокинул термос в моём чемодане и всё намокло! Хорошо ещё, что моя рукопись лежала в другом, а то бы мне всё пришлось начинать сначала. Всю книгу!
— Это ты поставил свой термос вверх ногами, когда укладывал вещи, — певуче отвечала мама. — Когда я открыла чемодан, всё уже вытекло.
— Да? — сконфуженно спрашивал папа. — Я, правда?
— Увы… — кивнула мама. — Надеюсь, там не было ничего очень важного?..
— Для писателя всё важно! — торжественно объявил папа, и тут же добавил. — Нет.
— Я очень рада, — сказала мама. — Принеси нам с Варей ещё газет, пожалуйста.
— Пап, — донеслось из прихожей, — а куда твои книги отнести? Наверх? А то они мешают.
— Книги, мой мальчик, никому ещё не помешали! — назидательно произнёс папа. — Оставь как есть. Я всё сделаю сам, как только найду свои очки. Помоги лучше маме.
— Я и помогаю, а твои книги мешают… — сказал Серёжа.
— О, господи! — воскликнул папа и схватился обеими руками за голову. — Каждый год эта безумная суета!
— Ты один суетишься, — заметила мама.
— Конечно, у вас же не пропали очки! И шляпа! Я положил её на стол, как только мы вошли, вот сюда, — папа выразительно постучал ладонью по пустому месту, — а теперь её нет. Нет! Серёжа, ты не видел мою шляпу?
— Видел, — сказал мальчик.
