— Посмотри, как Быстрый к тебе тянется! — заметил Степа.
Яся тянулся и дотянулся: он схватил Юлю за волосы железной хваткой и в восторге захохотал. Юля пыталась вытащить у него из пальчиков волнистую темную прядь, но Яся не поддавался.
Большие напольные часы, стоявшие рядом со входной дверью, двигали минутную стрелку вниз, к половине десятого. Последние минуты счастливой жизни втроем. Степа огляделся: главная комната его дома, бывшая сразу и кухней, и столовой, и гостиной, в последние девять месяцев стала еще и детской. Сколько раз Степа вставал из-за обеденного стола с тарелкой супа, уступая место Юле, а та раскладывала на столе Ясю, меняя ему подгузники и пеленки. На беленой печи раньше жили стопки книг, теперь они задвинуты вглубь, оттесненные коробками с распашонками и ползунками. Посреди просторной комнаты они с Юлей, танцоры-неумехи, когда-то изображали твист и смеялись до упаду, а сегодня утром он, избежав столкновения с тазом, чуть не поскользнулся здесь на пластиковой пищалке. Красненькая комната стала как набитая шкатулка: между двуспальным ложем и стенкой втиснули Ясину кроватку-манеж. От входной двери до противоположной стены — двенадцать шагов, это Степа выучил вечерами, когда на руках укачивал Ясю. Над комодом раньше висел портрет густо накрашенной мадам кисти какого-то нидерландского экспрессиониста, а потом, в ознаменование новой эпохи в своей жизни, Юля заменила эту репродукцию на другую: ренессансную мадонну, удивленными глазами взиравшую на своего беби. И вот, здрасте-пожалста, теперь мадонна Юлия сбегает от младенца!
Степа пытался отговорить жену, но она ни в какую не поддавалась. Лепетала что-то, стонала, невнятно и сбивчиво объясняла — он так и не понял, чем плохо сидеть дома с любимым сыном. Понял только, что каждый спор упирается в ее слезы, — и бросил спорить. Он чувствовал себя бессильным и даже не мог никому пожаловаться: сам считал, что в двадцать первом веке такие жалобы глупы. Ай, трагедия: жена решила выйти на работу! Нашла няню! Он заранее не любил эту тетку, пусть Юля описывала ее как милую и скромную. Любой согласился бы, что девятимесячному ребенку будет хуже с чужой женщиной, чем с родной мамой. Так зачем это все, если Ясе гарантированно будет хуже?
Изящная минутная стрелка указала вниз: ровно полдесятого.
— Сейчас она придет! — объявила Юля, вытянувшись от нетерпения.
Она усадила Ясю в высокий стульчик и регулярно подавала сыну в рот кашу, ложка за ложкой. Юля уже была одета и собрана, а Степа, собиравшийся выйти на работу через десять минут, вынул из шкафа белую рубашку и унылый синий галстук, вздохнул, откусил от бутерброда с колбасой, заменил синий галстук на бордовый и снова вздохнул. Яся, приняв с десяток ложек питания, стал раскачивать стул и громко проситься на волю. Юля выпустила его, но кормить не перестала: теперь она бегала за Быстрым с ложкой, а Быстрый улепетывал на четвереньках от нее.
— Простите, конечно, но хотя бы в первый день можно было бы не опаздывать! — сказала жена.
— Позвони этой… Гуле.
Юля неопределенно покачала головой и выставила на обеденном столе снаряжение для Ясиного обеда: чашки, ложечки, каши и пюре, а еще — четыре исписанные страницы. Майский ветер вздул пузырем занавеску у открытой форточки, взметнул листки, но Юля их подхватила.
— Что это?
— Да так. Чем кормить, с чем играть, где спать и так далее. Я все проговаривала, но на всякий случай.
— Любопытственно, да умеет ли узбечка Гуля читать по-русски?
— Ну, я надеюсь… Мы с ней переписывались. В эсэмэсках, — ответила Юля.
По странному совпадению именно в этот момент ее мобильный загудел, как жук, подавая сигнал об эсэмэс.
— Наверняка Гуля… Пишет, что сейчас придет? — пробормотала Юля, тыкая в телефон.
Яся, предоставленный сам себе, тащил через всю комнату невесть как добытые кружевные трусы матери. Степа попытался их изъять.
— О боже, — донесся до него деревянный голос Юли.
— Что такое? — оглянулся Степа.
Юля стояла, как потерянная, держа в безвольно упавшей руке мобильный.
— Я не останусь. Я жила этим днем, я дни считала до выхода на работу. Двенадцать человек отсмотрела, пока Гулю… Объявления эти, зарплату хотят, какой у меня не было никогда, а сами с грязными ногтями, и… Казалось, хорошая. Яся ей улыбался! Как можно так, в последний момент?!
Степа, сунув трусики в карман, подошел к жене, прочитал эсэмэс. «Извинити не буду больше у вас работать нашла другое место там больше денег Извинити всег благ. Здоровья Ясичке!»
За окном тихо пел скворец. Яся залез под стол, елозил машинкой по деревянному полу.
Степа перечитал послание.
— Ура-а! Гип-гип-ура! — закричал он.
Выкрикивая что-то на мотив сиртаки, он затанцевал дикий танец вокруг замершей Юли. Яся высунул голову из-под стола.
