В наследие английского классика XX столетия Д. Г. Лоуренса (1885–1930), автора всемирно известных романов «Сыновья и любовники» и «Любовник леди Чаттерлей», входят и несколько стихотворных циклов, и путевые заметки, и более полусотни новелл, в которых в полной мере отразились все грани его яркого дарования. «Быть живым, быть живым человеком, быть цельным живым человеком — вот в чем суть». Он всегда и во всем был верен своему девизу. В данную книгу включены 13 ранее никогда не издававшихся в нашей стране рассказов этого блистательного мастера «малого жанра».
Дорогу совсем развезло. Идти было тяжело. Хотя в былые времена заброшенный и заросший травой широкий тракт служил вполне исправно. Скорее всего, от него ничего не осталось из-за машин, постоянно ездивших с фермы Кони Грей и обратно. Молодой человек вновь опасливо пересек дорогу, добираясь до полоски травы на другой стороне.
Лишь кое-где сохранившаяся низкая изгородь да редкие кусты спасали унылую открытую со всех сторон дорогу от полного уничтожения: с одной стороны на нее наступали пашни, с другой — луга, ведь здесь властвовали только ветер да облака, и даже травинки, склоняясь друг к другу, не боялись случайного прохожего. Старая дорога обычно выглядела иначе, была чистой и твердой. Сирилу Мершаму хотелось постоять тут и вспомнить, какими прежде были красная пашня и багряный лес. Вдруг земля как будто приподнялась и лопнула. Что-то вспугнуло чибисов, их белые грудки вспыхнули розовым в лучах катившегося к горизонту солнца. Потом и ржанки, вспорхнув, скрылись в надвигавшихся сумерках.
Темнота поднималась из земли и липла к стволам высоких вязов, похожих на фантастические статуи и постепенно уменьшавшихся вдали. Мершам пошел дальше, под ногами хлюпала и чавкала грязь. Впереди в сумеречном свете маячила ферма Кони Грей. Приблизившись, он увидел рядом с сараем гору турнепса, высотой почти до крыши дома, а внизу простершейся до самой дороги. В лучах заходящего солнца она светилась множеством оранжевых огоньков. У подножия горы стояли двое рабочих, похожие на тени, и смотрели, как Мершам идет мимо, вдыхая острый запах турнепса.
В этих старых местах, когда-то казавшихся такими обыкновенными, все было чарующе прекрасно. Три четверти алого солнечного диска прятались за ветками вяза, стоявшего впереди. Но когда Мершам подошел к выступу, после которого надо было идти вниз, широкая дорога неожиданно закончилась, солнце тоже вдруг исчезло, и там, где ночная темь окончательно прогнала прочь розовый свет уходящего дня, появилась белая вечерняя звезда. Мершам перебрался через изгородь и уселся на пеньке спиленного терна. Все пространство впереди, почти до самых его ног, было наполнено розовым туманом. Большие пруды, фермы, поля, шахту вдалеке скрывал розовый разлив сумерек. И равнины Лестершира, и горы Дербишира, и весь Юг, откуда он бежал, находились по другую сторону великолепного заката цвета красной розы, и на страже стояла белая звезда.
Отсюда, с окоема дня, Мершаму открывался неповторимый вид на пламенеющие леса и длинную живую ограду прямо под ним, а еще на крышу фермерского дома, над которой поднималась тонкая ниточка дыма. Нереальным, словно сон, который мешает спокойно спать, казался теперь Юг с его суетливыми метаниями. Отсюда, где царил закат, где у ног Мершама плескались розовые волны света и большая звезда загадочно усмехалась с небес, он по собственной воле ступил беззащитным, с поднятыми руками, в неторопливый поток здешней жизни.
Чего Мершам хотел, чего ждал от здешнего неторопливого течения времени? Два года он прожил в большом городе на Юге. Там его душа обреталась среди множества людей, уносимых тысячью расходящихся потоков, паря, кружась, низко пролетая над ними, словно чайка над водой, чтобы время от времени опуститься, ухватить кусочек жизни — взгляд, абрис, движение — и утолить им голод. Знакомых, друзей он просил, чтобы они вновь разжигали тлеющие угольки своих жизней; он осторожно раздувал едва заметные огоньки, приближался к ним лицом и дышал словами, которые поднимались, как дым, от вновь разгоревшегося пепла, пока ему не становилось плохо от сильнодействующего наркотика из страданий, восторгов, волнений и грез. Однако в большинстве своем люди старались загасить огонь ярких переживаний, забрасывали его камнями сентиментальщины и глупых страхов, и ему редко приходилось ощущать, как еще не остывшие обломки Жизни рвутся наружу.
Наверняка, наверняка кто-то мог бы дать ему довольно жизненного зелья, чтобы прогнать наваливавшуюся на него тоску, чтобы порадовать его хотя бы недолго, чтобы одурманить его, чтобы он засмеялся хрустальным звездным смехом и бросился в отступающий разлив розовых сумерек, словно голый мальчишка в волны, который сражается с ними, колотит по ним, отвечает на их жестокие нападки иногда смехом, а иногда стонами.
Он поднялся, потянулся. Туман лежал в долине, напоминая отару овец в загоне; Орион поднялся в небе, и на Западе показались резвые Близнецы. Охваченный ознобом, Мершам нетвердо ступил на тропинку и пересек сад, проходя между черными деревьями, как будто между людьми, своими давними знакомыми.
Он вошел во двор. Там было так грязно, что у него стало тяжело на душе. К тому же ему были противны собственные ноги — замерзшие, онемевшие, тяжелые.